Недавняя аналитическая статья в The Wall Street Journal фиксирует то, что на самом деле должно было быть очевидно с самого начала: после гибели Али Хаменеи никакого «окна возможностей» не открылось. Напротив — власть в Иране перешла к ещё более жёстким консерваторам, а влияние силовых структур, прежде всего Корпуса стражей исламской революции, только усилилось.
В центре новой конфигурации оказался Моджтаба Хаменеи — фигура неформальная, но именно поэтому ещё более опасная: без публичной ответственности, но с реальным доступом к рычагам управления. На авансцену вышли люди вроде Ахмада Вахиди и Мохаммада Багера Зольгадра — представители того самого крыла, которое никогда не верило ни в диалог, ни в компромисс с Западом.
И это, если честно, было понятно всем, кроме Трампа. Если внешнее давление не разрушило закрытую систему сразу, как это произошло, например, в Сирии — оно ее ужесточило. Когда начинается война или серьёзная конфронтация, общество автоматически переходит в режим выживания. В этом режиме никто не голосует за мягкость, никто не аплодирует переговорам и не выбирает компромиссы. Выбирают силу. Потому что сила — это всем понятный язык страха.
История это уже показывала много раз и историки это знают, но каждый раз почему-то находится кто-то, типа Трампа, кто верит, что «в этот раз будет иначе».
После исламской революции 1979 года Иран тоже не сразу стал жёстким теократическим государством. Но стоило начаться войне с Ираком — и пространство для любых внутренних колебаний исчезло. Радикалы не просто усилились — они стали единственной легитимной властью. Потому что в условиях внешней угрозы именно они выглядели защитниками.
Точно так же в других странах: чем сильнее давление извне, тем быстрее из власти вымываются умеренные и либералы, способные к переговорам. Они оказываются в заведомо проигрышной позиции — слишком мягкие для войны, слишком тонкие и сложные. Их аргументы про диалог и переговоры для общества звучат как слабость. Их попытка найти компромисс выглядит предательством. И поэтому на их место приходят те, кто говорит простым и жёстким языком: никто, кроме нас, мы одни правы, а кругом враги, так победим и не уступим.
В Иране сейчас происходит ровно это. Вместо ожидаемой «перезагрузки» — консолидация. Вместо ослабления режима — его переформатирование в более закрытую и идеологизированную конструкцию. Внутри — усиление давления на любое инакомыслие. Снаружи — демонстративная жёсткость и почти полное отсутствие интереса к дипломатии как таковой. Ничего нового.
Потому что дипломатия — это всегда про торг и нюансы, а торг возможен только тогда, когда ты допускаешь уступку. В Иране же сегодня любая уступка воспринимается как поражение.
И вот в этом месте особенно ясно видно, как работает главный парадокс всех подобных внешних «миссий по демократизации». Их идеи построены на предположениях, что давление извне рождает спрос на внутренние изменения. Но на практике давление рождает страх, страх рождает запрос на защиту, а защита в таких системах почти всегда означает ужесточение режима. Потому что это самый быстрый и понятный способ сохранить контроль в ситуации ведения военных действий.
Поэтому результат получается предсказуемый до боли: Трамп хотел расшатать систему — сделал её крепче. Хотели открыть окно для переговоров — захлопнул его изнутри. И если для него это выглядит как неожиданность, что ж, очень жаль, что президент Америки разбирается в бизнесе, но не разбирается в исторических закономерностях.
Демократия не вырастает как трава после дождя. Она либо возникает изнутри, и процесс этот долгий и болезненный, либо не вырастает вовсе. А под бомбами и санкциями, как правило, выживает не она — а грубая сила. И чем сильнее давление, тем жёстче и грубее становится эта сила.