За проголосовало подавляющее большинство депутатов.
Окончательное решение о применении силы будет принимать лично президент, без согласования с Госдумой и Советом Федерации.
Фактически речь идёт о попытке обозначить готовность государства защищать своих граждан за пределами страны, в том числе в условиях нарастающего числа арестов и экстрадиций.
Насколько это рабочая конструкция, а не просто громкая декларация, «МК» расспросил правозащитника Ивана Мельникова.
«В целом идея, чтобы в случае незаконных действий на территории иностранного государства наши спецслужбы или спецназ могли действовать, приехать и физически забрать нашего гражданина, неплохая. Но есть нюансы, — комментирует Иван Мельников, вице-президент российской секции Комитета по защите прав человека. — В частности, далеко не всегда и не везде вооруженные силы смогут в реальности действовать. Представьте себе: если в Америке, а таких случаев больше всего, наших граждан незаконно задержали или посадили, а Россия вооруженными силами пытается этих людей забрать, фактически это может означать развязывание войны между двумя странами».
Повод для принятия законодательной инициативы понятен. Истории, подобные делу Александра Бутягина, только подливают масла в огонь. Учёный, сотрудник Эрмитажа, был задержан в Польше по запросу Украины, обвинён в незаконных раскопках в Крыму и уже прошёл первую судебную инстанцию, разрешившую экстрадицию. С точки зрения авторов законопроекта, это как раз тот самый случай, когда государство обязано «вмешаться».
Но что означает это вмешательство на деле — юридическую борьбу или сценарий «прилетел спецназ и забрал»? Откуда? Из Польши? Страны НАТО? И каким образом?
Зона — отсутствия права
Проблема в том, что ситуации бывают разными, а закон предлагает один универсальный силовой сценарий их разрешения. Есть страны с работающей судебной системой — пусть даже политически мотивированной. Есть спорные задержания на стыке юрисдикций. И есть третья категория — зоны, где право отсутствует как таковое.
В первом случае — Европа, США — где действует классическая процедура: задержание, суд, экстрадиция. Именно так разворачиваются дела вроде Бутягина. Да, можно спорить об их политической подоплёке, но формально там имеет место быть правовой процесс. И любая попытка силового вмешательства означает не спасение нашего гражданина, а прямое столкновение государств, шаг к возможному международному кризису.
Во втором случае — истории куда более мутные. Так дело летчика Константина Ярошенко давно стало символом «серых зон» международного права. Его задержали в Либерии, вывезли в США, затем был суд и через несколько лет обмен и возвращение на родину. Формально — все согласно юридическим процедурам. По сути — осталось множество вопросов. Такие кейсы и рождают политический запрос: если с нами поступают так, почему мы не можем так же?
Но есть и третья реальность — куда более жёсткая. Это, например, отдельные регионы Мьянмы, где люди оказываются фактически в плену. Там действуют мошеннические центры, контролируемые криминальными группами. Людей, в том числе россиян, выманивают под видом работы — IT, маркетинг, криптопроекты. На месте отбирают документы, ограничивают свободу и принуждают к рабству.
В 2026 году уже были случаи освобождения наших людей из таких структур. Но происходило это не так, как принято представлять в громких заявлениях. Никаких спецопераций с участием армии. Пленников вытаскивают через переговоры — с участием дипломатов, посредников, местных силовиков. В одном из эпизодов россиянку буквально передали на границе с Таиландом, откуда уже начался путь домой через Бангкок. Это долгая, почти рутинная работа, где каждая деталь зависит от множества договорённостей.
И именно здесь возникает главный парадокс. Самые тяжёлые случаи — где действительно нужно спасать физически — решаются не силой, а координацией различных структур. А самые частые — экстрадиции и уголовные дела — требуют не вмешательства армии, а высококлассных юристов.
А как же американцы?
При этом сами авторы инициативы осторожны: речь идёт не об автоматическом применении вооруженных сил, а скорее, о «сигнале», что мы можем это сделать. О наличии инструмента давления. Но возникает вопрос: будет ли этот сигнал восприниматься как инструмент сдерживания — или как провокация? Или вообще не будет работать, а лежать «мертвым грузом» — закон приняли и тут же забыли?
Часто в пример приводят США. Действительно, после 2002 года у них появились нормы, позволяющие защищать своих граждан за рубежом. Но в реальности основной инструмент, которым американцы пользуются — это тоже не спецназ, а дипломатия и юридические сделки.
Тем временем география проблем растёт. Россияне сталкиваются с давлением в странах Балтии, задержаниями в Азии, экстрадициями из Европы. И в каждом случае присутствует своя правовая реальность. Попытка ответить на всё одной формулой «можем применить силу» выглядит скорее политическим жестом, чем реально рабочим механизмом.
Потому что главный вопрос остаётся без ответа: как именно это реализовать.
Истории европейских экстрадиций в этом контексте особенно показательные. Александр Жуков задержан в Болгарии экстрадирован в США, обвиняется в кибер преступлениях. Андрей Тюрин задержан в Грузии — также экстрадирован в США, Александр Винник задержан в Греции — экстрадирован в США, в рамках обмена вернулся в Россию в феврале 2025 года.
Формально всё происходило по закону: есть запрос третьей страны, есть суд, есть решение. Но в России такие кейсы воспринимаются как политическое давление. И именно оно создаёт ощущение несправедливости.
Иван МЕЛЬНИКОВ, вице-президент российской секции Комитета по защите прав человека:
Нельзя игнорировать, что в ряде случаев действительно происходят грубые нарушения прав наших граждан — похищения, давление, экстрадиции с сомнительной доказательной базой. Такие кейсы были и остаются. Но именно поэтому ключевой инструмент здесь — не силовой, а правовой и дипломатический.
На практике наиболее эффективная модель защиты включает несколько элементов.
Во-первых, это оперативная правовая помощь. У государства должна быть система, при которой сразу после задержания гражданина за рубежом подключаются профессиональные адвокаты, оплачиваемые, в том числе, через государственные или смешанные фонды. Важно не просто «дать защиту», а дать квалифицированную защиту в конкретной юрисдикции.
Во-вторых, координация между ведомствами. Дипломаты, юристы, профильные НКО, специалисты по международному праву должны работать не разрозненно, а в рамках единого центра.
В-третьих, необходимо использовать механизмы международного права, включая процедуры в Европейский суд по правам человека, где это возможно. Да, это долго и сложно, но практика показывает, что такие инструменты работают. Есть примеры, когда удавалось остановить экстрадицию даже в политически чувствительных ситуациях — через грамотно выстроенную правовую стратегию, апелляции и обеспечительные меры.
В-четвёртых, важна медийная и общественная поддержка. Публичность часто становится фактором, который сдерживает злоупотребления со стороны правоохранительных органов других стран.
Отдельный вопрос — случаи, когда речь идёт не о правовых процедурах, а о фактическом рабстве, похищениях или зонах, где отсутствует государственный контроль. В таких ситуациях возможны более жёсткие меры реагирования, включая специальные операции. Но это должны быть исключения, а не универсальный механизм, и каждое решение должно приниматься с учётом всех международных рисков.
Дело Константина Ярошенко — как раз тот яркий пример, когда теоретически можно было бы рассматривать использование силового ресурса. В Либерии не было никакого суда: его фактически похитили, удерживали, а затем вывезли в США.
Аналогичная логика применима и к ситуациям в Мьянма. Там людей удерживают не в рамках правовых процедур, а фактически в условиях принудительного труда. Освобождение происходит с участием местных силовых структур — в том числе спецподразделений, которые заходят на территорию, освобождают людей и задерживают организаторов. То есть в теории подобные механизмы существуют.
Но есть важный нюанс: в законопроекте это никак не отражено. Там речь идёт о решениях иностранных судов, тогда как в подобных ситуациях никаких судов просто нет — людей удерживают вне правового поля. Поэтому логично было бы дополнить норму положением о случаях прямой угрозы жизни и здоровью граждан, когда требуется экстренное вмешательство.
В долгосрочной перспективе, я полагаю, необходимо создавать институциональную систему. Например, отдельный институт — уполномоченного по правам соотечественников за рубежом, который бы занимался такими делами системно: от защиты задержанных до помощи репатриантам. Также целесообразно формирование постоянной межведомственной рабочей группы с участием государства, адвокатского сообщества и правозащитных организаций.