В уголовном деле фигурируют цифры: погибло 147 человек, трое числятся без вести пропавшими (вероятно, они сгорели дотла), не менее 336 получили ранения, не менее 1971 посетителя находились в обстановке прямой угрозы гибели. Не все раненые дожили до суда, не все погибшие были похоронены… Их близкие также были официально признаны потерпевшими.
Обычно мы много говорим про преступников и само преступление и крайне мало про тех, кому они сломали жизнь. Как они живут сегодня, в каком состоянии дожидались суда — об этом и многом другом беседа обозревателя «МК» с адвокатом группы потерпевших Людмилой АЙВАР.
«Это такая боль, которую даже описать тяжело»
— Людмила Константиновна, скажите, кто те трое, которые числятся пропавшими без вести в результате теракта?
— Это Гулжигит кызы Маиза, 2004 года рождения; Жусупова Эдита Бакытбековна, 2000-го; Титов Вячеслав Иннокентьевич, 1957-го. Следствие не сомневается в том, что они были в «Крокусе». Но от них не осталось никаких фрагментов, чтобы взять ДНК и установить личность. Так что официально они пропали без вести, но близкие считают их погибшими и страдают от того, что не могут похоронить.
— Кто в основном является потерпевшими?
— Несколько категорий. Первая, самая значительная, — люди, которые пришли на концерт. Вторая — команда сопровождения группы «Пикник», съемочная бригада. Третья — сотрудники концертного зала, включая буфетчиков. Среди них было немного детей, потому что концерт для взрослых. Но все же дети есть среди погибших.
Согласно обвинительному заключению, не менее 108 человек получили повреждения, причинившие тяжкий вред, не менее 44 — средний, не менее 91 — легкий.
Мы представляли интересы 139 потерпевших. В основном это те, кто получил тяжкий вред здоровью или у кого погибли родственники.
В первое время с ними было больше психологической и разъяснительной работы, потому что люди не понимали, что им делать, куда бежать. Приходилось успокаивать и объяснять.
— Морально с ними сложно было работать?
— Конечно. Особенно сложно было с теми, у кого погибли близкие. А там были совершенно ужасные истории.
Например, жена пыталась спасти раненого мужа. Она тащила его из горящего зала. В какой-то момент женщина поняла, что он умер прямо у нее на руках. Она попыталась хотя бы сама выбраться. Выжила, а он остался там.
Или история гибели обоих родителей. Остались маленькие дети, которых забрала бабушка. Но они скучают по маме и папе. А старенькой бабушке невероятно трудно.
Все это такая боль человеческая, которую даже описать тяжело.
Я думала, что у меня мозоль на сердце после «Норд Оста» (тогда впервые мы столкнулись с терроризмом). Но «Крокус» показал, что невозможно спокойно воспринимать слова и слезы пострадавших. Вместе с ними мы плакали.
Вообще в процессе нашего общения было все — потерпевшие иногда и кричали, и ругались на нас.
— Почему?
— Потому что мы на расстоянии вытянутой руки и мы чуть ли не единственные, кому они могут все беды изложить.
— А чем они возмущались?
— Почему допустили теракт, почему плохо охраняли, почему не было грамотной эвакуации, почему двери были закрыты на велосипедные замки, почему полиция не приехала быстро... Много вопросов.
— Те, кто был ранен, рассказывали вам все в деталях?
— Да. Это было нужно и для правильного составления ходатайств, заявлений. Да и им это нужно — выговориться. В основном это были рассказы про то, как они спасались: как бежали, выламывали двери, пробирались через какие-то подвалы…
Первое общение с потерпевшими было самым тяжелым. Тогда они не могли спокойно говорить. Потом, со временем, они привыкли к ситуации, рассказывали все подробно с минимумом эмоций. Но есть те, кто не успокаивается, несет эту боль дальше.
Один из потерпевших недавно покончил с собой... Он был в нашей группе. Другие пострадавшие ребята из этой группы организовали для него похороны, сбор средств его семье.
— Почему он это сделал?
— У него были тяжелые повреждения позвоночника. Лечение не привело к полному выздоровлению. Постоянные боли. Он не мог нормально спать и вообще нормально жить. Все это сказалось на психике.
— Много пострадавших до сих пор лечится?
— Да, в основном это те, кто был в эпицентре. Из нашей группы таких человек 15, в основном женщины. У них травмы разных органов. Они периодически ложатся в больницу по медицинским показаниям.
Недавно к нашей группе потерпевших присоединился мужчина, который вернулся из-за границы. Он сразу после теракта уехал, чтобы там лечиться. Максимально, что можно было вылечить, он там вылечил и вернулся на родину. Теперь проходит уже восстановительную терапию.
— Ему компенсировали затраты на лечение за рубежом?
— Нет, потому что по российскому законодательству это не предусмотрено. Все потерпевшие, которые попали в московские больницы, получали медпомощь по программе ОМС. Ему также бы оказали бесплатную помощь дома, и это был его выбор от нее отказаться. Были еще несколько человек, которые наблюдались в платных клиниках, обращались к частным врачам и, соответственно, делали это за свой счет.
— Многие по-прежнему нуждаются в помощи психологов?
— Из нашей группы не меньше 100 человек продолжают общаться с психологом. Это те, кто видел, как заходили террористы и расстреливали людей, и те, кто спасался от огня. И тут есть большая проблема. Бесплатную психологическую помощь они получили только на первом этапе. А дальше она, как оказалось, не предусмотрена. А сеанс психолога в Москве стоит 3–5 тысяч рублей.
— У многих есть флешбэки — когда неожиданно всплывают воспоминания, снятся кошмары из «Крокуса»?
— У очень многих. На суде было допрошено несколько сотен потерпевших. И почти все говорили, что плохо спят, им снятся страшные сны о пережитом, от которых они просыпаются в поту. У некоторых развилась фобия — боятся заходить в помещения, где много людей. Есть такие, кто с момента теракта не спускался ни разу в метро, не заходил ни в один торговый центр.
«Случилось и случилось, всякое бывает»
— Как на суде потерпевшие реагировали на обвиняемых? Кто-то кричал на них? Бросался?
— Нет, не бросались. Тем более что близко к ним — к зоне изоляции — было не подойти. Так что даже если кто-то хотел, условно говоря, плюнуть им в лицо, не мог это сделать.
Редко были истерики, слезы. В основном реагировали спокойно, вероятно потому, что прошло уже достаточно много времени с момента теракта до суда. Но на каждом заседании звучали возмущения. И больше всего возмущений высказывал государственный обвинитель. Он кипел от негодования. От содеянного подсудимыми и от того, как они себя вели на суде.
— А как они вели?
— Они были в состоянии какой-то абстракции, как будто их чем-то накачали, хотя это исключено. К слову, ни от кого из подсудимых не поступали заявления, что с ними жестоко обращались или применяли какие-то методы воздействия. У них были переводчики, адвокаты (у некоторых даже по два). Они нормально отвечали на вопросы, которые им задавали. Но внешне их ответы выглядели примерно так: «Случилось и случилось, всякое бывает».
Они сидели все с опущенными головами, с отсутствующим видом. Крайне редко их что-то заинтересовывало, например какие-то заявления с нашей стороны. Эмоций не было никаких до тех пор, пока прокурор не запросил для них наказание. На последнем слове Исроил Исломов (отец двух братьев, которые продали террористам машину, внесен Росфинмониторингом в список террористов и экстремистов) разрыдался, у него случилась истерика.
— А исполнители?
— Нет, они не плакали. Они вообще рассказывали все спокойно. Раскаяния я не видела. Но они говорили: «Простите нас, мы ошиблись».
Хотелось выкрикнуть: «Ошиблись?! Вы что, сдурели? Такое количество людей погибло!».
Они признаются, что у них была задача убить как можно больше людей. Но на суде старались минимизировать свою роль: «Это я не сам, мне дали задание. А я не думал, что будут такие последствия. Я не умышленно».
Это неправда. Изначально они понимали, что будут убивать, причем за деньги.
— Вину они признали полностью?
— Да. Нельзя отрицать очевидное. Были неопровержимые доказательства: видеозаписи камер наблюдения, многочисленные показания свидетелей, биллинги телефонов, транзакции денег, оружие.
Поэтому они признавали виновными себя в полной мере. Следователям не было нужды им, условно говоря, руки выворачивать, чтобы они признательные показания дали. Повторюсь, никто не оказывал на них никакого давления, ни умышленно, ни по неосторожности.
— Как они выглядели весь процесс?
— Они все достаточно хорошо выглядят, упитанные, никто не изможден.
— Корыстный мотив преступления не вызывал сомнения?
— Нет. Хотя они рассказали, что их направлял куратор по какой-то связи, говорил им, что нужно убивать неверных и что им «там» воздастся. Они также были приобщены к религиозным запрещенным организациям и давали какую-то клятву. Но в действительности всё они делали исключительно из корыстных побуждений, потому что им давали деньги на протяжении всей подготовки к теракту. И обещали выплатить каждому некую сумму по итогу.
— Во сколько оценили эту страшную работу?
— Сто тысяч рублей.
— У них есть семьи?
— На родине — да. Жены (в религиозном браке), дети практически у всех. У одного не так давно родился ребенок. У всех живые родители, есть другие родственники.
Это достаточно простые, примитивные люди, которые приехали в Россию для того, чтобы заработать. Кто-то работал на стройке, кто-то дворы подметал. А впоследствии они были вовлечены в совершение страшного преступления.
— На что они рассчитывали? Были уверены, что не поймают?!
— Да. Думали, что они спокойно пересекут границу и скроются. Кто-то собирался в Турцию, кто-то планировал уехать в другие страны, кто-то — уйти в наемники. Они практически уже доехали до украинской границы, когда их задержали.
— Когда смотришь кадры теракта, которые попали в Сеть, кажется, что нападавшие неадекватны. Была ли экспертиза, которая могла бы в крови заметить содержание психотропных, наркотических средств?
— Была. Она показала, что у троих в крови запрещенные вещества. Насколько они влияли на их поведение — непонятно. Они сами говорят, что никаких наркотиков не употребляли. Говорят, только пили водичку перед тем, как прийти в концертный зал. Вообще было так: они приехали заранее, зашли в кафе, заказали себе кофе. Потом один поехал обратно домой, потому что они дверь забыли закрыть. Посидели в кафе и вернулись в машину. Когда увидели, что перед началом концерта собралось уже много людей, они взяли автоматы и пошли в «Крокус». Начали расстреливать сразу со входа, что все мы видели по записям видеокамер.
За основного в этой четверке был Шамсидин Фаридуни (внесен Росфинмониторингом в список террористов и экстремистов). У него не было обнаружено никаких следов веществ, кстати. Вообще они все общались с куратором, каждому из них он давал какие-то задания. Но Фаридуни был как бы командиром в группе, говорил остальным, что делать, куда идти, какое оружие брать.
— Можете про него чуть-чуть побольше рассказать?
— Таджик, 1998 года рождения, окончил 10 классов. У него один ребенок маленький. Официально не работал, приехал в Россию для того, чтобы устроиться куда-нибудь. Он был судим в Таджикистане за насильственные действия сексуального характера.
— Как же он попал в Россию с таким прошлым?
— Хороший вопрос. Но судимость погашена. Вот он рассказывал тяжелую жизненную историю. Что бедный мальчик кого-то там изнасиловал и потом его посадили, в тюрьме гнобили. И он несчастный, с поломанной психикой вернулся домой. Женили его на женщине, которую он ни разу в жизни не видел. Для того чтобы обеспечить себе жизнь, он решил поехать в Россию, подрабатывал строителем, дворником и еще кем-то.
Он подробнейшие давал показания, рассказывал, как он всё делал, где они брали оружие, как он собрал всех остальных, где они ночевали, где брали горючие материалы, чтобы поджечь. То есть все четко, без всяких сложностей, причем на русском языке, без переводчика.
— Вы, может быть, задавали ему вопрос — не жалко ли ему было детей? У него самого ребенок, и он увидел, что в зале есть дети...
— Они стреляли во всех подряд. Дети, старики — им было все равно. Им не было дано задания убивать только мужчин, им было дано задание убить как можно больше.
Выйдя из концертного зала, они сели в машину. В этот момент через дорогу перебегала женщина с ребенком, и они сбили его. Не притормозили, не пропустили. Ребенок получил серьезные телесные повреждения, а они уехали.
— На судах присутствовали родные четверых исполнителей?
— Сестра одного приезжала (она живет в России), давала показания про то, какой он мальчик хороший и как он папе помогал.
— Психиатрическая экспертиза была у всех?
— Да, конечно. Все они признаны вменяемыми, ни у кого нет психических заболеваний. Один пытался говорить, что в детстве у него были травмы головы. Но психиатрическая экспертиза не выявила отклонений.
— Но, может быть, выявлены какие-то особенности личностей террористов? Отсутствие эмпатии, например.
— Наверняка эти особенности есть, и их надо исследовать. Но на суде это не озвучивалось.
«Не было нарушений от слова «совсем»
— Как проходил процесс? Насколько, на ваш взгляд, был показательным, профессиональным?
— Во-первых, это военный суд, где уже изначально все четко. Во-вторых, рассматривал дело не один судья, а три. Надо отметить, что каждый находил время для того, чтобы участвовать в этом процессе. И вообще, за весь период не было ни одного (!) переноса заседания. Хотя в деле участвовали 3 прокурора, 38 адвокатов. Никто не подвел, не опоздал. В моей практике подобное впервые. В 11.00 начали, в 18.00 закончили (был перерыв на обед). С августа по февраль — это семь месяцев. По 12 заседаний в месяц. То есть всего было около 80 заседаний по делу.
По процессу нарушений не было от слова «совсем». Никого не перебивали, не прерывали. Исключение — если заявления или вопросы были связаны с какими-то другими обстоятельствами. Например, когда я начала задавать вопросы об эвакуации, меня перебили: «Это всё в другом деле, не у нас».
Мы не были согласны с заключениями экспертов по определению тяжести вреда здоровью некоторым потерпевшим. Заявили ходатайство. В итоге на суд вызывали экспертов и тщательно допрашивали несмотря на то, что это, по большому счету, затягивало процесс. Тем не менее не осталось ни одного серого пятна.
Когда мы называли подсудимых террористами, их адвокаты делали замечание: «Они еще не осуждены, они еще невиновны». Так что мы называли их «люди, которые находятся в изоляции».
— На заседаниях суда были какие-то эксцессы?
— Нет, все было штатно. Только у Исломова истерика была на последнем слове. Напомню, он замешан в соучастии в предоставлении транспортного средства, которое использовали в качестве орудия преступления. На этой машине они перевозили оружие, на ней приехали в «Крокус», на ней впоследствии пытались скрыться. Они говорили, что якобы не знали о том, как может использоваться автомобиль. Но прокурор привел ряд доказательств, которые опровергали их показания.
— Как вели себя адвокаты четверых исполнителей?
— У них не было адвокатов по соглашению, только по назначению. Неплохие, но на самом деле очень пассивные. С другой стороны, когда представляет обвинение доказательство, ты просто сидишь и слушаешь, как устроен процесс. В период, когда они уже предоставляли со стороны защиты доказательства, я не увидела каких-то существенных заявлений или доводов, которые бы опровергали содеянное. Могу сказать, что всем адвокатам была дана возможность встретиться со своими подзащитными, подготовить позицию.
К другим защитникам (не этих четверых исполнителей) были вопросы. Адвокат одного из подсудимых подошел ко мне и говорит: «Вы знаете, мы хотим загладить вред перед потерпевшими, возместить им причиненный вред». Я: «И как вы себе это видите?» Он говорит: «Ну вот мы хотим по 1000 рублей перевести». «Я понимаю, для чего вы это делаете. То есть вы хотите потом в прениях сказать, что ваш подзащитный предпринял меры для заглаживания вреда? Мы категорически против». Мы тогда СМИ дали эту информацию. Ведь это, в общем, насмешка над потерпевшими. Такой цинизм и издевательство. Тем более когда это транслирует человек с профессиональным юридическим образованием.
Резюмирую: я не увидела нарушений со стороны процесса, несмотря на то что дело слушалось в закрытом режиме (мы выходили из зала судебного заседания «со скотчем на губах»). Суд себе вообще ни разу не позволил никаких вольностей, «шалостей». Поэтому все прошло очень четко.
— Вы были довольны тем, что прокурор запросил обвиняемым?
— Нет, мы были недовольны запрашиваемым режимом для четверых исполнителей. Прокурор попросил небольшую часть в закрытой тюрьме, а потом в колонии особого режима. И мы не согласились, мы просили для этой четверки максимальное время в закрытой тюрьме — 25 лет. А уже после в колонии особого режима для пожизненно осужденных.
Это потому что мы не увидели раскаяния и осознания у них.
— Но колония для пожизненно осужденных ничем не лучше тюрьмы.
— Есть разница в передачах, свиданиях. В тюрьме условия жестче.
— Чем еще вы были недовольны?
— Мы категорически против лишения гражданства РФ тех обвиняемых, у кого оно есть. Объясню почему: у нас есть договор о правовой помощи с Таджикистаном и с Кыргызстаном. Не исключено, что на каком-то этапе заключенные могут быть переданы для дальнейшего отбывания наказания в своей стране. И мы не знаем, как дальше сложится их судьба: будут ли они отбывать наказание, или они там досрочно выйдут на свободу, как это было с неоднократно судимыми. Мы настаиваем на том, чтобы они отбывали наказание в России, под присмотром нашей пенитенциарной системы.
— Потерпевшие в целом довольны процессом?
— Скорее да. Но в целом, по ситуации, с ними происходящей, кажется, у них есть вопросы. Они говорят о несправедливости по отношению к ним.
— Где они видят несправедливость? На кого они больше всего обижены?
— Они считают, что ответственность должны нести владельцы «Крокуса». В марте 2024 года из общего дела о теракте было выделено отдельное по статье УК «Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности». То есть, по версии обвинения, ненадлежащее использование помещения и нарушение правил пожарной безопасности возможны. В процессе было установлено множество фактов. Три человека были привлечены в качестве подозреваемых по этому выделенному делу. Но в последующем им не предъявили обвинения. Следствие назначило пожарно-техническую экспертизу еще в марте 2024 года. И вот прошло два года, а она не готова... Мы задали дополнительные вопросы на эту тему, заявили ходатайство о назначении строительно-технической экспертизы для того, чтобы установить надлежащее качество здания. Потерпевшие не верят, что от четырех бутылок с зажигательной смесью все могло сгореть, если бы при строительстве были использованы антигорючие материалы, и т.д. И люди уверены: жертв было бы меньше, если бы была нормальная сигнализация, система оповещения. Они сравнивают с ситуацией с пожарами в клубе «Хромая лошадь» в Перми и торговом центре «Зимняя вишня» в Кемерове с очень большим количеством жертв, когда владельцы были арестованы и получили наказание. В случае с «Крокусом» этого не произошло.
— Потерпевшие получили все выплаты?
— Не все. Некоторым, когда они узнали о том, что МЧС что-то должно выплачивать, и обратились туда, отказали. Почему? Поскольку якобы прошли сроки — в течение года они должны были обратиться.
Кроме того, мы в интересах потерпевших подали в суд иск к страховой компании. Нам отказали в удовлетворении иска, но с таким оригинальным решением: если будет установлено, что администрация «Крокуса» виновна, то тогда мы можем снова обратиться.
Отмечу, что никто ведь не просит от государства каких-то дополнительных выплат или еще чего-то.
— Следствие подсчитало окончательный имущественный ущерб от теракта?
— Да, он определен в размере 5 миллиардов 709 миллионов 090 тысяч 510 рублей.
