«Дозиметр зашкаливал на максимальном диапазоне»
Как говорит полковник запаса Юрий Яковлев, события тех дней у него до сих пор стоят перед глазами.
— Мне тогда был 31 год, я был командиром эскадрильи вертолетов Ми-8 гвардейского вертолетного полка, который дислоцировался в Александрии Кировоградской области, — рассказывает Юрий Николаевич. — 17 апреля был подписан приказ о моем назначении в Туркестанский военный округ на должность заместителя командира полка, но документы о моем назначении еще не пришли. А 26 апреля случилась авария на Чернобыльской АЭС.
Как говорит наш собеседник, это была суббота, у них в полку был парко-хозяйственный день.
— В 20.00 полк был поднят по тревоге. Поступил приказ перебазироваться на аэродром Черниговского летного училища. У нас было четыре Ми-8 и шесть вертолетов Ми-6. Над всей Украиной шел грозовой фронт. В такую погоду никто не летает, но мы пошли через этот грозовой фронт на десятиминутных интервалах на эшелонах. На месте были в 3 утра, а в 6.30 наш экипаж Ми-8, в состав которого, кроме меня, входил летчик-штурман Владимир Балахонов и борттехник Сергей Телегин, вылетел в район Чернобыльской АЭС.
По словам вертолетчика, при подходе к Припяти они заметили длиннющий караван из полутора тысяч автобусов и крытых грузовиков, которые шли для эвакуации населения.
— Эта картина пробила до глубины души, мы осознали весь масштаб трагедии, поняли, какая беда пришла. Когда приземлились на футбольное поле, дозиметр показывал уже 5–8 рентген/час, а это было где-то в километре от станции. На скамейке сидел мужчина лет сорока и с ним рядом маленькая девочка. Я удивился, спросил: «Ты что здесь сидишь, да еще с ребенком?» Мужчина плакал и все повторял: «Все пропало, все пропало, я строил эту станцию, я тут работал…» Сказал ему: «Забирай ребенка и уезжайте быстрее отсюда».
Как рассказывает Юрий Николаевич, он сел в подъехавший УАЗик, приехал в гостиницу «Припять», где располагался штаб по ликвидации последствий катастрофы и доложил начальнику объединенной оперативной группы генерал-майору авиации Николаю Антошкину о прибытии в его распоряжение.
— Он вывел меня на лестничную площадку и сказал: «Яковлев, вертолетов у вас фактически нет, а решение о вашей работе уже принято. Поэтому, грузи на пляже мешки с песком, и, чтобы твой вертолет гудел в пределах видимости над станцией». Генералу нужно было время для подхода основных сил армейской авиации. (Выяснилось, что правительственной комиссии было доложено, что прибыл вертолетный полк из Александрии, экипажи приступили к выполнению полетов на реактор, а то, что 2/3 полка в это время была в Афганистане, доложить никто не решился).
Начали работать два экипажа: командира полка Александра Серебрякова и Юрия Яковлева.
— Приземлившись на берегу у пристани в 850 метрах от станции, загрузили первые шесть мешков с песком. Сброс нужно было выполнять через дверь грузовой кабины. Борттехник для страховки был привязан тросом. Когда до станции было метров 500, Серега доложил: «Командир, у меня дозиметр зашкаливает на максимальном диапазоне». Говорю: «Выключи его и забудь про него, какая разница, сколько там рентген, нам надо выполнять задачу».
Как рассказывает наш собеседник, первый заход над разрушенным реактором они решили выполнить на высоте 15-20 метров.
— Вышли по центру кратера, лопасти крутились буквально в 5-10 метров от трубы. Блистер (выпуклая прозрачная часть фюзеляжа) был сдвинут. Я увидел, что первый сброшенный мешок лопнул, не долетел до цели, настолько высокая была температура. В кабине вертолета ощущался жар как от доменной печи.
Внизу, как делится Юрий Николаевич, был виден развороченный реактор, груда искореженного бетона, кругом были разбросаны куски графитовых стержней, а внутри кипела лава, которая переливалась всеми оттенками от ярко-оранжевого до белого цвета. (В первые дни температура в очаге достигала 1200–1300 градусов).
— Все это кипело, бурлило, выделяя радиоактивные газы. Правильно сказал в одном из фильмов Серебряков: «Это чума, она работала». Это была настоящая стихия разрушения, подобно средневековому мору, безлико и беспощадно пожирающая все на своем пути.
На втором круге, как рассказывает наш собеседник, они шли уже на высоте 50 метров. Сброс оказался точным. Мешок попал точно в центр развала, и оттуда сразу пошел выхлоп радиоактивной пыли.
— Кружась с этими мешками, мы «пристрелялись» и уже сбрасывали их выше трубы, с высоты 150 метров. Когда приземлились, увидели, что наш борттехник весь мокрый. Мешки весили около 80 килограммов. Решили, что дальше ему будет помогать летчик-штурман. А потом во время дозаправки в Чернигове попросили инженеров прикрепить к дверному проему пару досок, чтобы можно было вываливать мешки методом «рычага». На подмогу взяли двух прапорщиков покрепче из группы вооружения, чтобы они помогали борттехнику.
В промежутках между сбросами экипаж Яковлева выполнял вылеты на фотосъемку и замер уровня радиации.
— Член правительственной комиссии, академик Легасов, который был единственным ученым, работавшим в те дни на месте катастрофы, попросил: «Мне нужно, Юрий Николаевич, чтобы вы опустились как можно ниже». И показал мне на то место, откуда шел дымок. На край грузовой кабины лег оператор с камерой, его привязали. Наружу в блистеры выставили различные приборы. Мы сделали три круга с креном 60 градусов. Академик сказал: «Я увидел все, что мне нужно».
Потом выяснилось, что пленка у оператора засветилась, нужно было снять разрушенный реактор еще одной камерой.
— Только операторы были уже другие. Спросили: «Почему?» Ответ был логичный: «Предыдущие уже получили предельную дозу». А мы о дозах не думали.
В тот день, 27 апреля, экипаж Яковлева выполнил 16 полетов, из них 12 — на реактор, сбросив 2500 килограммов грузов. В каждом вылете было по 5-6 заходов.
— Нас подняли по тревоге, мы были в повседневной форме одежды, в галстуках. Так и работали в первый день. Потом уже нам привезли комбинезоны и шевретовые (кожаные) куртки.
«Трава под вертолетом становилась желтой»
— Припять была все-таки закрытым городом, и, несмотря на апрель-месяц, там уже были свежие огурцы, помидоры, зелень. Помню, в первый день нашего прибытия там стояли накрытые столы, чего там только не было, подходи — бери, что хочешь. От пустого города было внутреннее ощущение какой-то боли. На балконах висело белье, сушилась рыба, у подъезда стояли велосипеды, а людей не было. Все осталось, как при жизни, только самой жизни не стало… Страшная картина.
При взрыве четвертого реактора на ЧАЭС в атмосферу попало около 30% содержимого реактора — десятки тонн радиоактивных материалов. И они продолжали распространяться в виде аэрозолей.
— Когда заправлялись, стали замечать, что трава под вертолетом становится желтой. На зеленом ковре был четко очерчен силуэт нашего Ми-8. То же самое было и под вертолетом командира полка. Было решено после работы на станции все вертолеты направлять на полевой аэродром в Малейках, где был развернут пункт дезактивации.
Как говорит наш собеседник, вскоре стало понятно, что вручную разрушенный энергоблок они смесью в нужном объеме не забросают. (По расчетам ученых, на аварийный реактор требовалось сбросить порядка 5–6 тысяч тонн смеси).
— Возвращаясь на аэродром базирования в Чернигов, мы видели, как садятся истребители, используя для погашения скорости тормозные парашюты. Я спросил генерала Антошкина: «Нет ли в училище списанных тормозных парашютов?» Он говорит: «А что ты хотел?» Говорю: «Их можно использовать для сброса песка, прицепив на внешнюю подвеску». Генерал идею уловил, сказал, что к вечеру у нас все будет.
Так вертолетчики начали использовать парашюты как грузовые сети, эффективность сбросов сразу резко повысилась. Парашюты свозили в Чернобыль со всех окрестных авиачастей и десантных подразделений.
— Мы брали на борт уже до 2,5–3 тонн песка и смеси с огнегасящим составом. Груз был не только в подвешенных парашютах, мешки с песком мы также навешивали на держатели вместо бомб. У нас вертолет был как елка. Летчику-штурману Володе Балахонову поставили оптический бомбовый прицел (ОПБ-1), и он по прицелу выдавал команду на сброс.
Как говорит наш собеседник, на второй день гражданских на «пляже» уже никого не было, так как уровень радиации был запредельным. Для загрузки парашютов и подвески мешков на балочные держатели он взял группу вооружения.
— Там был интернациональный состав: украинец, белорус, армянин и казах. В мае они должны были уходить «на дембель». Я предложил взять ребят из молодого пополнения, но старослужащие возмутились: «Командир, вы за кого нас считаете? Мы молодняк в Чернобыль не пустим, сами пойдем». Они работали как черти, как двужильные. Когда вертолеты пошли уже «каруселью», мы решили, что использовать балочные держатели нецелесообразно, лучше больше мешков грузить в парашют. Иначе бы мы просто убили ребят.
Авиационная группировка между тем пополнялась вертолетами со всего Советского Союза.
— Прибыли экипажи вертолетов из Торжка, Каунаса, Боровухи, Кобрина, а потом и эскадрильи из Чебеньков, Тоцкого, которые занимались поиском и эвакуацией спускаемых аппаратов и космонавтов. Шли по два-четыре экипажа, в основном — замкомандиры полка, командиры эскадрильи, командиры звена, те, кто мог работать с грузом на внешней подвеске. Элита. Некоторые только пришли из Афганистана.
Как говорит полковник Яковлев, что греха таить, не каждый готов был идти над разрушенным реактором, где «светило» по тысяче рентген в час.
— Кто-то говорил: «Мы заметили, когда подходишь к станции, ноги начинают стучать по педалям, а внутри все противится движению вперед». Не знаю, у меня такого ощущения не было. Надо было работать, и мы работали. Осуждать в этом случае никого нельзя, это внутреннее состояние человека. Там работы хватало для всех. Нужно было возить людей, подвозить грузы. А на станцию шли те, кто морально был к этому готов.
Как говорит Юрий Николаевич, каждый тип вертолетов работал потом уже со своей площадки загрузки. На подходе к реактору «вертушки» выстраивались в цепочку. Экипажи сбрасывали груз по команде руководителя полетов, полковника Нестерова, который в те первые дни бессменно сидел на крыше десятиэтажной гостиницы «Припять», в километре от развороченного взрывом реактора, и координировал действия вертолетчиков.
«Выкинули половину полетных листов»
30 апреля в связи с полученной предельной дозой облучения экипажи Серебрякова и Яковлева были отстранены от полетов. Командир полка руководил полетами, Юрий Николаевич проводил методические занятия с вновь прибывшим летным составом.
— На протяжении трех дней ни один индивидуальный дозиметр не работал. Если он полностью вырабатывал свою шкалу, он просто становился на ноль. Чтобы нас не списали с летной работы, я решил поставить себе уровень облучения 36 рентген, а остальным членам экипажа по 34 рентген. Себе больше, так как выполнял инструкторские полеты. Конечно, все понимали, что это ерунда, но подтвердить истину никто не мог.
— В те первые дни уже чувствовалось радиационное воздействие на организм?
— Нам выдавали сухпайки. На следующий день вечером, когда нас уже отстранили от полетов и было ясно, что мы улетаем со станции в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь в Москве, мы распечатали водку из сухпайка. Дождались командира, выпили где-то по полстакана, и я пошел спать, потому что все предыдущие дни спать приходилось по два-три часа. Утром проснулся, у меня было такое состояние, будто я накануне ящик водки выпил: голова была дурная, мутило. Борттехника нашего один раз вырвало. Потом организм, видимо, адаптировался.
Как говорит наш собеседник, в госпитале их встретили, как героев.
— Это был первый случай массового облучения летного состава. Мы прошли обработку, сдали все свои вещи. Нас начали обследовать, попросили сдать полетные листы. Используя новую методику, наложили маршруты полетов экипажей на карту уровней радиации в районе станции и рассчитали реальную дозу облучения, которую мы получили. А наш экипаж за три дня в Чернобыле выполнил 83 полета, из них — 76 заходов на реактор, сбросив 59 500 килограммов грузов. Чтобы не списали с летной работы, пришлось половину полетных листов выкинуть.
По словам нашего собеседника, в госпитале их помещали в барокамеру, они дышали кислородом, восстанавливались.
— Диагнозов было, как у кошки блох, но и с ними можно было где-то летать. Всех, кто прошел Чернобыль, на полгода отстранили от полетов. Я согласился поехать служить в Туркестанский военный округ, но с одним условием: если меня не будут отстранять от полетов. Врачи в госпитале сказали: «Да пусть летает, осенью все равно к нам на ВЛК приедет, будем смотреть дальше по состоянию здоровья».
Подполковник Юрий Яковлев отправился служить в Чирчик, готовил летный состав, принимал участие в боевых действиях в Афганистане.
За ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС Юрий Николаевич был представлен к званию Героя Советского Союза, но, к сожалению, представление к награде затерялось в бюрократических коридорах, в результате через 2 года и 4 месяца после Чернобыльской трагедии он был награжден орденом «Красной звезды».
После увольнения из рядов Вооруженных сил, Юрий Яковлев переехал в Сызрань, где когда-то получил путевку в небо — окончил Сызранское высшее военное авиационное училище летчиков. С 1996-го по 2024 годы Юрий Николаевич возглавлял местную общественную организацию инвалидов Союз «Чернобыль». При его непосредственном содействии все «чернобыльцы» получили квартиры. По его инициативе в мае 2015 года в центре города был установлен памятник воинской Славы, где были выбиты, в том числе и фамилии сызранцев, которые принимали участие в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС.
— Десять лет назад нас собрали, кого можно было, в Москве, в научном центре имени Бурназяна, где занимаются радиационной медициной. Мы прошли обследование. Я спросил у главврача: «Почему наши два экипажа, которые работали в первые дни на Чернобыльской атомной станции, до сих пор живы?» Никто из нас не заболел лучевой болезнью, хотя дозы радиации мы схватили огромные. Главврач сказал: «Это вопрос не ко мне». Я спросил: «А к кому?» И он показал пальцем на небо. Нас хранил Господь, потому что мы сознательно рисковали своими жизнями ради других людей.
