Про судьбоносную встречу с Ниной Шацкой, их совместные проекты, секреты заучивания больших текстов, уважаемых мэтров художественного слова, отношение молодого поколения к творческому наследию Ахматовой и Цветаевой, необычные площадки, где доводилось выступать на гастролях, и про самого неожиданного зрителя рассказала в эксклюзивном интервью «МК» Ольга Кабо.
Справка «МК»: Ольга Кабо — актриса, заслуженная артистка РФ (2002), народная артистка Чеченской Республики (2021), заслуженная артистка Республики Южная Осетия (2023), более 23 лет служит в Театре им. Моссовета, снимается в кино, активно ездит на гастроли, принимает участие в фестивалях, а также воспитывает прекрасных сына и дочь.
— Ольга, поздравляю вас с премьерой в вашем родном Театре Моссовета. В «Трех мушкетерах» вы запели!
— Благодарю за поздравления. Действительно, прошлый год завершился для меня очень яркой премьерой спектакля «Три мушкетера» в Театре имени Моссовета, в котором я сыграла королеву Анну. Режиссер постановки Евгений Марчелли определил жанр как драматический концерт, что несколько облегчило задачу. Ведь все герои должны были исполнять прекрасные хиты Максима Дунаевского, известные зрителям по незабываемому одноименному фильму Юнгвальда-Хилькевича, соединенные в единое полотно драматическими сценами. Но все равно я очень переживала: впервые предстояло петь вживую со сцены нашего прославленного театра.
К счастью, на моем пути встретилась замечательный педагог по вокалу, музыкальный руководитель спектакля — Мария Галлиардт. Она не только не усомнилась в том, что я справлюсь с вокальным материалом, но и сделала всё, чтобы моя роль действительно «зазвучала». Какие только упражнения она не придумывала, чтобы снять с меня зажимы, успокоить и избавить от страха пения. Ведь я не единственная, кто боится петь со сцены. Наверное, для артиста самый ценный момент, когда ты перестаешь бояться звука собственного голоса и начинаешь ему доверять…
Помню, как я стояла «в планке», а Маша просила меня петь важные партии из спектакля. И вдруг я заметила удивительную вещь: когда стоишь «в планке», перестаешь думать о том, как спеть, внимание полностью концентрируется на напряжении мышц. И в этот момент голос вдруг расслабляется и начинает звучать свободно. Я была потрясена.
Теперь, когда выхожу на сцену и пою, я мысленно представляю, что стою «в планке». (Смеется.) И это помогает.
Рядом мои партнеры — Нил Кропалов, Никита Мучкаев, Володя Прокошин, Валерий Ярёменко. На них можно опереться и в жизни, и на сцене. Для меня важна их поддержка, ведь я новичок в пении, а спектакль был поставлен в очень короткие сроки, мне не хватило музыкальных репетиций, да и спевок с оркестром. На сцене находятся музыканты, которые составляют выразительный образ всего спектакля, а это отдельная ответственность.
Конечно, я отношусь к себе очень критично и понимаю, что нахожусь еще только на пути к своим вокальным достижениям. Но для меня огромная радость выйти на сцену и исполнить любимые песни из «Трех мушкетеров» любимого композитора и моего друга Максима Исааковича Дунаевского.
Кстати, мушкетеры не отпускают меня по жизни! В 1991 году я снялась в картине «Мушкетеры двадцать лет спустя» того же Хилькевича. Сначала играла белошвейку Мари Мишон, затем моя героиня «повысилась» до герцогини де Шеврёз. А теперь мой карьерный рост, можно сказать, достиг королевского уровня: сегодня на сцене я — королева Франции Анна Австрийская.
— Вкусили прелесть вокального мастерства или все же по-прежнему ближе художественное чтение?
— Я бы сказала, что осторожно к нему прикоснулась. (Улыбается.) Заметила удивительную вещь: когда голос перестает быть техникой и становится продолжением твоей эмоции, появляется невероятное ощущение свободы.
Для меня слово и вокал — не противопоставление. Это два разных инструмента одного и того же внутреннего высказывания.
Художественное чтение — это прежде всего работа со словом, осмысление пауз, дыхание мысли. Особенно когда речь идет о поэзии таких авторов, как Анна Ахматова или Марина Цветаева. Там важно не «произнести красиво», а услышать внутренний ритм строки, ее нерв. Вокал же добавляет еще одно измерение — музыку чувства. Иногда эмоция требует звука, который выходит за пределы слова. Но все равно и в пении главным остается смысл. Если за нотой нет мысли и переживания, она ничего не стоит.
Так что для меня безусловная основа — художественное слово. А пение — это возможность расширить палитру, усилить эмоциональный эффект. Всё зависит от материала и от задачи, которую ставит перед собой спектакль.
— 28 марта в Афише Государственного Кремлевского дворца в Дипломатическом зале в рамках проекта «Выдающиеся актеры в Кремле» состоится ваш с Ниной Шацкой музыкально-литературный спектакль «Память о солнце». Расскажите, пожалуйста, как появилась идея создания проекта-посвящения Ахматовой? А также у вас еще есть цветаевский проект «Я искала тебя»...
— Для нас с Ниной Шацкой это большое событие — сыграть любимый ахматовский спектакль на такой важной площадке Кремлевского дворца и поговорить со зрителями рифмами Анны Андреевны Ахматовой.
Наша встреча с Шацкой стала отправной точкой рождения нескольких поэтических проектов. Мы часто пересекались на фестивалях и мероприятиях, я с удовольствием слушала, как Нина поет, была поражена глубиной ее голоса. Она с уважением относилась ко мне как к актрисе и однажды, гуляя, по-моему, по Мурманску, мы решили, что нам обязательно нужно создать что-то вместе. Нас обеих вдохновляла поэзия Анны Ахматовой — ее внутренняя сила, неподдельная правда переживания. И таким образом родился спектакль «Память о солнце», посвященный Анне Андреевне, поставленный режиссером Юлией Жженовой (дочерью известного актера Георгия Жженова), а музыку для него написала композитор Злата Раздолина.
Получилась трогательная история первой любви юной тогда еще Анны Горенко, ее крымского детства, — море, античные руины Херсонеса, чувство судьбы и предначертанности любви, так «хрупко» описанные в поэме «У самого моря». Ожидание Царевича на берегу бухты. И этот миф о Царевиче — не буквальная биография, а поэтический символ первой влюбленности и горечи первой утраты. А образ «разбившейся яхты» — скорее художественная метафора: крушение мечты на глазах, когда романтический идеал сталкивается с реальностью.
И да, для Ахматовой обретение ГОЛОСА, ДАРА слова стало ответом на эту утрату. Именно поэтому сердцебиение любви живет в каждой рифме, в каждом произведении поэта… Наверное, талант — это всегда жертва, а в случае Ахматовой — потеря иллюзий, личного счастья, спокойной жизни. Но взамен — бессмертие в слове.
Позднее ее голос станет голосом эпохи, особенно в поэме «Реквием», который 13 минут «нон-стопом» также звучит в нашем спектакле, где личная боль поэта перерастает в страдание всего народа, всей страны. Так что вся жизнь Анны Андреевны — от ее «босоногого» детства до трагических дней потери семьи — предстанет перед нашими зрителями.
Эта работа органично привела нас к следующему шагу: мы «посягнули» рассказать о жизни и творчестве, о вселенной поэзии Марины Цветаевой.
Так оба спектакля стали для нас путешествием в великую поэзию Серебряного века, возможностью прожить на сцене ее страсть и молчание, огонь и смирение, внутреннюю боль и подлинную радость. Для нас это не просто творчество, это путь, по которому мы вместе с Ниной следуем за великими поэтами (Ахматова и Цветаева принципиально не признавали слово «поэтесса», настаивая на определении «поэт»), пытаясь услышать их голоса и поделиться ими с миром.
— В вышеупомянутых спектаклях вы читаете стихи и прозу, Нина Шацкая исполняет вокальные произведения. Какой техникой пользуетесь для заучивания такого количества текстов? У вас зрительная память, слуховая, ассоциативная? Может, свои какие-то секретные методы?
— Учу текст как музыкальное произведение. Сначала я произношу слова вслух, ловлю их ритм, дыхание, интонацию — так включается слуховая память. Потом каждое слово связываю с образом, движением, эмоцией, и текст живет в памяти не как набор фраз, а как картина или событие, как волна, набегающая на берег, превращающаяся в белый стих в поэме «У самого моря». Важно, чтобы голос стал продолжением мысли. И тогда слова перестают быть чужими: они не исчезают в песке, они живут внутри меня, становятся частью моего тела, моего дыхания, моего сердца.
Секретов нет! Слово оживает не потому что его выучили, а потому что его прожили. Оно становится твоим и само находит дорогу к памяти.
— Какие чтецы, актеры художественного чтения для вас являются значимыми фигурами, образцом для подражания, на которых вы, возможно, в какой-то степени равняетесь или черпаете для себя какие-то навыки их мастерства?
— В России таких мастеров было и есть очень много, и каждый из них оставил свой след. Например, артист, поэт и композитор Владимир Высоцкий. Его голос буквально «глаголом жжет сердца людей», каждое слово наполнено эмоцией, каждое дыхание становится драмой. Великолепный Олег Табаков умел превращать текст в живую ткань мыслей и чувств, придавая каждой паузе глубину и вес. А певица Ирина Архипова поражала точностью, внутренним слухом и тем, как ее голос способен держать внимание на каждом слове.
Я учусь у них слушать текст, доверять ему, позволять слову вести меня, а не наоборот. Их примеры напоминают, что настоящее художественное чтение — это не техника, а жизнь, проживаемая через голос, когда каждое слово звучит с полной честностью и силой.
— Очень часто можно услышать, что для молодежи Ахматова и Цветаева уже неактуальные авторы. Как считаете, это правда или заблуждение?
— Мне кажется, это глубокое заблуждение. Анна Ахматова и Марина Цветаева пишут о вещах, которые не имеют срока давности: о любви, одиночестве, предательстве, внутренней силе, достоинстве. Меняется язык, меняются ритмы времени, но человеческие чувства остаются теми же.
Более того, сегодняшняя молодежь очень тонко чувствует искренность. А в поэзии Ахматовой и Цветаевой нет ни грамма фальши, здесь абсолютная правда изложения. Возможно, их нужно не «проходить по программе», а проживать. Читать вслух. Слышать дыхание строки. Тогда вдруг оказывается, что это не «поэты прошлого», а очень современные собеседники.
По-настоящему неактуальной бывает только неискренность. А подлинная поэзия актуальна всегда.
— Какая ваша целевая аудитория спектакля и почему и чем для молодого поколения он может быть интересен? Ведь на нем придется думать, а не просто развлечься и снять контент для соцсетей.
— По моему мнению, как раз молодому поколению это может быть особенно интересно. Анна Ахматова — это не «памятник из учебника», а живой, страстный, очень современный человек. В ее поэзии есть нерв, внутренняя свобода, смелость чувств. А молодость всегда откликается на подлинность и силу характера.
Если говорить о Серебряном веке в целом, это время невероятной концентрации таланта, внутреннего драматизма, поисков смысла. И эти поиски близки любому возрасту, потому что каждый человек в какой-то момент задает себе одни и те же вопросы: о любви, о выборе, о цене слова, о достоинстве.
Поэтому я бы не стала говорить о какой-то узкой «целевой аудитории». Наш спектакль для думающего зрителя. Для тех, кто готов не просто смотреть, а слышать и сопереживать. И среди молодых людей, уверена, таких сегодня гораздо больше, чем принято считать.
— Анна Ахматова — это молчаливая глыба, а Марина Цветаева — это бушующий вулкан страстей. Темперамент какого поэта вам ближе? Вы больше Цветаева или Ахматова по внутреннему состоянию?
— Это очень точное сравнение. Анна Ахматова действительно внутренняя скала, сдержанная сила, молчание, за которым бездна пережитого. А Марина Цветаева — огонь, импульс, почти невыносимая откровенность чувств.
Мне кажется, во мне есть и то и другое. По внутренней дисциплине, по ощущению достоинства и ответственности за слово мне, наверное, ближе Ахматова, ее собранность, ее умение держать паузу, ее внутренняя вертикаль.
Но в момент творчества, в момент эмоционального всплеска во мне, безусловно, просыпается цветаевская стихия — страсть, резкость, стремительность.
Наверное, всё зависит от периода жизни. Иногда нужно быть скалой, иногда огнем. И счастье актерской профессии в том, что ты можешь прожить оба состояния.
— Вместе с Ниной Шацкой и этими спектаклями вы объездили большую часть нашей страны, куда еще не доехали, но хочется?
— Действительно, мы много путешествуем. Были и в Швейцарии, и в Италии, объездили множество уголков нашей родной страны.
Пока не доехали до Северного полюса и до Чукотки. Но верю, что белые медведи и северные олени тоже приобщатся к поэзии из наших уст. (Улыбается.)
— Помнится, как два года назад в Забайкальском крае вы ездили выступать на площадке завода. На каких еще необычных локациях вы давали свои совместные выступления?
— Где только не приходилось выступать! И перед подростками в пионерском лагере «Орленок», и в цехах заводов Забайкалья, и в школьных актовых залах на острове Сахалин, и на открытой площадке Рязанского кремля. Но главное не где, а перед кем. И наши зрители всегда становились нашими единомышленниками, наши сердца бились в унисон. Поэтому и говорю о белых медведях, они уж точно не останутся равнодушными!
— Известный режиссер Анатолий Эфрос процессу репетиций посвятил целую книгу «Репетиция — любовь моя». Что вы больше любите: репетировать или играть спектакль? И почему?
— Анатолий Эфрос был прав в главном: репетиция — это территория поиска. Это пространство, где можно ошибаться, сомневаться, пробовать самые неожиданные ходы. На репетиции рождается роль: постепенно, из интонаций, пауз, внутренних конфликтов. Там есть азарт открытия.
Но спектакль — это уже полет. Это живое общение с залом, обмен энергией со зрителями, непредсказуемость финала. Ни один спектакль не повторяет другой, каждый раз это иное дыхание.
Наверное, если выбирать, я люблю момент перехода: когда репетиционная хрупкость вдруг обретает сценическую уверенность. Репетиция — это любовь в процессе узнавания, а спектакль — любовь, которая уже не боится быть услышанной.
— В ваших с Ниной спектаклях отсутствуют декорации. На сцене минимализм. Присутствует лишь небольшой реквизит. Чем обусловлено такое сценическое решение?
— Это осознанный художественный выбор. Минимализм в данном случае не ограничение, а способ сфокусировать внимание зрителя на главном: на слове, на интонации, на внутреннем движении героев. Когда пространство не перегружено деталями, каждый жест, каждая пауза приобретают особый вес.
Кроме того, если речь идет о поэтическом материале, а тем более о поэзии Серебряного века, избыточная «визуальность» может начать спорить с текстом, в котором авторами уже заложен образ. И такое решение требует от нас с Ниной большей внутренней наполненности, ведь спрятаться за декорацией уже невозможно. Зритель видит тебя целиком, слышит каждое дыхание. Иногда пустое пространство говорит гораздо больше, чем самая сложная сценография.
— Во время подготовки ваших проектов к выпуску сталкивались ли вы с какими-то неурядицами? Например, не всё легко удавалось учить. Иногда исполнители это трактуют тем, что сами авторы произведений «не дают на это «добро». Ахматова и Цветаева благоволили вам?
— Это очень тонкий вопрос. С моей точки зрения, Анна Ахматова и Марина Цветаева невероятно требовательны к слову, прежде всего к своему собственному. И мне кажется, для них было бы принципиально не «кто» исполняет, а «как». Их поэзию нельзя упрощать, осовременивать, подстраивать под неискушенного зрителя, наоборот, необходимо уважать, ею нужно одаривать, к ее уровню подтягивать. На ней потрясающая просветительская миссия. В поэзии Серебряного века невозможно существовать вполголоса или формально, она сразу чувствует фальшь.
У нас был очень трогательный момент после показа цветаевского спектакля в Светлановском зале Московского Дома музыки. После закрытия занавеса к нам подошла женщина со слезами на глазах, представилась: «Я — Ольга Трухачёва, внучка Анастасии Ивановны Цветаевой, родной сестры Марины Ивановны. Узнала о вашем спектакле, специально прилетела, чтобы увидеть». Мы с Ниной замерли. Она поблагодарила нас за то, что мы не исказили правды, не приукрасили и не упростили жизнь Марины Цветаевой, а прикоснулись к ней деликатно, с большим уважением и любовью.
Для нас это была, пожалуй, самая высокая похвала. Потому что, работая с архивными документами, с рукописями Цветаевой, дневниками и письмами ее дочери Ариадны Эфрон, мы все больше погружались в трагическую судьбу семьи, всё вдруг стало таким близким, таким «нашим», что ли… Мы шли по острию страниц, чувствовали себя хранительницами семейных тайн. И были вознаграждены такой встречей, таким отзывом, таким знамением свыше…
— Испытывали ли вы разногласия в работе с Ниной Шацкой, разницу во взглядах на какие-то составляющие спектакля?
— Мы сразу договорились: Нина отвечала за музыкальную составляющую, мы с режиссером Юлией Жженовой — за художественный образ. Иногда музыка подсказывала мне, как читать строки стихотворений, иногда образ рождал идею для иного звучания романса у Нины. Вся работа была настоящим диалогом, где каждое «я вижу иначе» превращалось в возможность создать что-то общее, живое и честное. Для нас с Ниной это и есть настоящий творческий союз: когда две энергии — музыкальная и художественная — не противоборствуют, а созидают, рождая спектакль.
— В сентябре 2024 года вы выступали в Елабуге с вашим цветаевским проектом в рамках «Цветаевских чтений», а знаете ли вы про Ахматовские вечера памяти, которые ежегодно, 25 июня, проводятся в поселке Комарово (Курортном районе Санкт-Петербурга), приуроченные ко дню рождения Анны Ахматовой, а может, там тоже выступали?
— Елабуга — последний приют Марины Цветаевой. Там воздух словно пропитан ее дыханием, ее стихами, ее болью и страстью. Когда я читала ее стихи на ее могиле, сердце щемило от ощущения того, что сам поэт тебя слышит, что ее голос будто бьется совсем рядом, невидимый, но сущий.
А когда мы с Ниной вышли на сцену, ощутили такую громкую, стонущую тишину, что слова и музыка пытались оживить эту тишину, исцелить от страданий, наполнив звуками и рифмами… Это было таинство, иное существование на сцене.
Я знаю, что в Курортном районе Санкт-Петербурга в поселке Комарово, который известен не только как живописное место на берегу Финского залива, но и как культурная точка памяти, связанная с Анной Ахматовой, ежегодно проводятся мероприятия, приуроченные ко дню ее рождения: литературные вечера, чтения ее стихов, экскурсии и небольшие фестивали, посвященные Серебряному веку. Было бы здорово попасть и туда и еще раз принести дань уважения и почтения Анне Андреевне, постоять у мемориальной стелы-креста и склонить голову в поклоне у вечного огня, который горит и будет гореть всегда.
— Процитируйте, пожалуйста, ваши любимые строки из спектакля «Память о солнце».
— «Бухты изрезали низкий берег,
Все паруса убежали в море,
А я сушила соленую косу
За версту от земли на плоском камне.
Ко мне приплывала зеленая рыба,
Ко мне прилетала белая чайка,
А я была дерзкой, злой и веселой
И вовсе не знала, что это — счастье…»
Наверное, именно эти строки Ахматовой из поэмы «У самого моря» мои самые любимые. Они о состоянии внутренней свободы и неосознанного счастья. А сама героиня на фоне моря — символ бескрайности и воли. Жизнь и движение остались где-то вдали, а она одна, в стороне от всего, в гармонии с природной стихией — «дерзкая, злая и веселая», не задумывающаяся еще о ценности времени и не умеющая ценить счастье. Пройдут годы, прежде чем Ахматова напишет: «Я научилась просто мудро жить», и между этими двумя поэтическими моментами — ВЕЧНОСТЬ…
— Давайте представим, если бы после спектакля вам представилась возможность встретиться с Анной Ахматовой, что бы вы ей сказали?
— Низко поклонилась бы и сказала: «Спасибо за мужество и за тишину между строк». А дальше бы просто смиренно ждала ЕЕ слов и ЕЕ благословения…
Читайте материал: «Веровать в любовь»: Нина Шацкая — о высокой поэзии, отце, красоте, страхе сцены и спектакле «Затерянные птицы»