Несомненно, за перестройкой стояли мифы шестидесятничества — вера, что осуждением сталинских репрессий, возвращением к позднему Ленину, который призывал «к перемене всей нашей точки зрения на социализм», можно спасти созданную Лениным и Сталиным советскую систему, основанную на общественной собственности на средства производства.
И надо сразу сказать: в СССР после 70 лет строительства социализма, после того как ни в идеологии, ни на человеческом уровне ничего не осталось от дореволюционной докоммунистической России, не была возможна антикоммунистическая революция, не была возможна «бархатная революция», как в странах Восточной Европы. И в Польше, и в Венгрии, и в Чехословакии все было просто. Они на самом деле не совершали никаких революций, они просто отказывались от навязанной Сталиным в конце 1940-х советской системы и возвращались во всем, как могли, к докоммунистической истории своих стран.
Но, с другой стороны, надо понимать, что во многом «шестидесятническая» революция, организованная Горбачевым во имя наделения многочисленной советской интеллигенции свободомыслием и правами свободы личности, на мой взгляд, была неизбежна, она рано или поздно все равно произошла бы.
И, на мой взгляд, нельзя смотреть на перестройку глазами ее последствий, глазами сегодняшнего дня. Мы должны оценивать личность Горбачева исходя из советского сознания той поры, советского сознания середины 80-х, когда громадную роль в настроениях населения, и особенно интеллигенции, играли ценности демократии, права и свободы личности. Тогда Горбачев и его команда думали, что и в СССР не составляет труда дать людям право на свободомыслие, на свободу истины, на историческую память. Надо понимать, что за Горбачевым стояли не только иллюзии шестидесятничества, но и иллюзии его ближайшего окружения, что, демократизируя СССР, наделяя интеллигенцию правом на свободомыслие, мы тем самым спасаем не только Советский Союз, но и социализм в странах Восточной Европы.
Решив воплотить в жизнь идеалы и мечты советской интеллигенции, Горбачев верил, что таким образом он не только не подрывает легитимность собственной власти, но, напротив, укрепляет ее, а также исходную марксистскую легитимность советской системы. На самом деле, что наглядно видно сейчас, за перестройкой Горбачева стояла откровенная утопия — а именно вера, что возможно мирное сосуществование исходной марксистской легитимности советской системы со свободной публичной полемикой по поводу этих марксистских ценностей. То есть на самом деле за перестройкой стояла идея мирного сосуществования красной и белой идей. И все это было одновременно в мировоззрении Горбачева: и вера в глубинный коммунизм, и вера в гуманистические ценности европейской культуры, вера в ценность человеческой жизни, в ценность свободы, и одновременно в российское государственничество, вера, что при всех этих демократических реформах можно сохранить СССР.
Горбачев, начиная перестройку, все-таки не был готов к утрате своей власти, он верил, что, предоставляя свободомыслие советской интеллигенции, он не только не потеряет власть, а укрепит свой авторитет в глазах интеллигенции, которой он подарил то, чего она не ожидала, — свободу мысли, свободу выезда за рубеж, право на собственное мнение и многое другое.
Горбачев ошибся в своих расчетах. Но это, на мой взгляд, тем не менее не отменяет уважения к нему как к личности, как к руководителю страны, который все-таки уважал ценности свободы, который хотел принести в русскую историю гласность, уважение к правде. Мы не можем отрицать того несомненного факта, что Горбачев как представитель народа, как в прошлом комбайнер, нес в себе уважение к уму человека, к его таланту, уважение к его способностям. В Горбачеве не было того, что иногда характерно для представителей глубинного русского народа, у него не было зависти к чужому успеху, к выдающимся способностям другого. И именно поэтому место и роль перестройки и Горбачева в русской истории надо оценивать не по тому, что произошло после нее, а по исходным мотивам его мировоззрения, по настроениям интеллигенции, которые характерны были для нее накануне перестройки.
И в конце концов не мог тогда Горбачев себе представить, что русский народ использует предоставленную ему свободу выборов президента своей страны для того, чтобы сделать Ельцина лидером осуществления идеи суверенитета РСФСР, чтобы сделать все возможное и невозможное для распада страны. Хотя надо быть справедливым, в этой уникальности мировоззрения Горбачева, соединении ценностей марксизма с ценностями свободы и человеческой жизни было неразрешимое противоречие, которое не позволяло превратить перестройку в процесс постепенной декоммунизации страны.
«Глубинный русский народ» не любит Горбачева, потому что он, в отличие от Бориса Ельцина, был категорический противник идеи суверенитета РСФСР, категорический противник распада СССР. Мы сегодня забыли, что Борис Ельцин был популярен среди русского народа прежде всего потому, что он был сторонник русской идеи «перестать кормить Кавказ и Украину». И сейчас я процитирую слова Михаила Горбачева, которые успел записать после нашей очередной встречи в его кабинете уже руководителя Горбачев-фонда в начале январе 1992 года. Для Горбачева было характерно не просто желание сохранить СССР, но и глубинная духовная привязанность к СССР как многонациональной стране, как к единству народов. Горбачев был лишен этнического русского национализма, был лишен вообще какой-либо этничности. И кстати, Горбачев в силу того, что был, как он говорил о себе, «мешанкой» — нес в себе и украинскую, и русскую кровь, чувствовал, что распад СССР окажется «непоправимой бедой и для русских, и для украинцев». Он действительно не представлял себе, как будет существовать Россия без Украины. Когда Горбачев начинал рассуждать о последствиях распада СССР, о том, что нас ждет в будущем, он словно перерождался и в нем пробивался провидец: «Пойми, Саша, речь шла не о моем президентстве. Власть приходит и уходит. Я боролся до конца за Союз, ибо не хотел, боялся крови. Помянешь мои слова. Все только начинается. Не избежать нам большой беды. Я говорил не один раз Ельцину: хочешь быть президентом — будешь после меня президентом, только не трогай Союз, подпиши новый Союзный договор».
И вот сейчас, оканчивая свою статью о личности Горбачева, я, честно говоря, впервые для себя осознал, почему моей душе был очень близок Горбачев и почему я его любил. Не было, конечно, у Горбачева, глубинного коммуниста, какой-то любви, как у меня, к старой дореволюционной России. Но, обратите внимание, горбачевская ненависть к Сталину, горбачевское негативное отношение к насилию, горбачевское уважение к Хрущеву, к его великому моральному подвигу за то, что он осудил сталинские репрессии, горбачевское какое-то природное государственничество, то есть соединение европейских гуманистических ценностей с любовью к национальной государственности все-таки у Горбачева было. И этот факт неожиданно для меня стал источником какого-то оптимизма. Если в простом южнорусском крестьянине могло соединиться уважение к свободе, к ценности человеческой жизни с уважением к российской государственности, то значит, все-таки было что-то глубинное, народное в западничестве нашей интеллигенции.