Фабрис Сорлин приезжает за мной на железнодорожную станцию на большой белой машине. Смеркается. По дороге — обязательная светская беседа. О французском вине. О Бордо. О Бургундии. Откуда родом они с супругой.
* * *
Дом в подмосковном поселке, к которому мы подъезжаем, живой и шумный. Нас встречает Изабель. Настоящая француженка, это видно сразу, Бог весть, как женщинам этой нации удается оставаться такими стройными, даже родив десятерых.
Десять курток на вешалке. Десять пар обуви. Еще и родительские. Мал мала меньше.
На угощение — блины.
— Крепы? — уточняю я.
— Да. По-французски - крепы. По-русски — блины, — улыбается Изабель.
Я сижу и думаю: так все-таки блины или крепы? И понимаю: это уже не важно.
Дети везде. Они разговаривают, смеются, бегают, заглядывают к нам в комнату, исчезают и снова появляются. Младшие говорят по-русски так же чисто, как по-французски. Один из сыновей, Грегор, садится на диван. Он сегодня за переводчика.
— Грегор очень важен для нас, — говорит Фабрис.
И правда, без Грегора разговор распадается. С ним — становится как дипломатическая встреча на высшем уровне.
На нас из детского креслица смотрит и гулит самая младшая девочка по имени Женевьева. Ей семь месяцев. Женевьева родилась уже здесь. В России. Она пока не говорит ни на одном языке, но слышит сразу два. Русский — с рождения. Тот самый язык Пушкина.
— Я, если честно, не очень понимаю Пушкина, — признается Изабель. — Мне больше нравится Константин Симонов, «Жди меня».
Это звучит неожиданно честно. И как-то очень правильно. Сколько знаю французов, все они не понимают гениальность Пушкина, считая его слишком простым поэтом. Видимо, для того, чтобы почувствовать всю его глубину, надо буквально впитать его строки с молоком матери. И, может быть, когда-нибудь Женевьева объяснит это Изабель, ну а пока наш разговор быстро сворачивает на политику. На что же еще в нашем нестабильном мире?
— Вы уже получили российское гражданство? — спрашиваю я Фабриса.
— Да. Вся семья. Через указ президента Путина. В 2024 году.
— Это было важно для вас?
— Русский паспорт — это не только документ. Это то, что я должен сделать теперь для страны. Я французский патриот. И теперь русский — тоже.
Я спрашиваю о причинах их переезда.
— Это не было импульсивное решение — собрать вещи и уехать из Франции. Нет. Это история, которая длилась несколько лет, — продолжает мой собеседник.
Фабрис объясняет, что начал заниматься политикой еще в 2008 году. Тогда он создал ассоциацию дружбы между Францией и Россией, так как всегда считал, что наши страны должны стать ближе друг к другу.
«Я ездил в Москву, встречался с известными политиками, мы говорили о традиционных ценностях, о многополярном мире. Тогда я впервые увидел Россию и подумал: это другая Европа. Чистая, сильная, с чувством истории.
Но во Франции у меня начались проблемы. Потому что я был слишком активным. Я был сторонником Марин Ле Пен, организовывал демонстрации — против однополых браков, против той политики, которая, как я считаю, разрушает традиционную семью».
Его начали узнавать. Недруги знали, где он живет. «Мне угрожали. Приходили письма: «Мы знаем, где твои дети». Это уже не политика — это давление», — возмущается Фабрис.
Однажды утром, в шесть часов, к ним пришла полиция. «Мы спали. Они ворвались, сделали обыск. Везде. Это было как показательная акция. Не потому, что я сделал что-то незаконное, а потому, что мои идеи были неудобны».
Фабрису предъявили обвинение. Затем его все-таки оправдали. Но в какой-то момент они с женой поняли, что не хотят жить в стране, где за личные взгляды можно прийти в шесть утра с обыском в дом, где спят дети.
«Но мы не уехали сразу. Это тоже важно. Прошло время, несколько лет, прежде чем мы окончательно решили. Перед отъездом у нас было по одному чемодану на человека. По 23 килограмма. Все остальное осталось во Франции. Игрушки, книги, вещи — всё. Это был наш выбор. Не бегство. Не страх двигал нами. А решение — жить там, где, как мы считаем, есть будущее для нашей семьи».
* * *
Они приехали в Россию. В пустой съемный дом, в котором не было даже кроватей. В первую ночь всем пришлось спать на полу.
— Наутро мы поехали в IKEA. Так началась новая жизнь. — Фабрис вспоминает это и смеется.
— Дети знали русский?
— Нет. Только «спасибо» и «молоко».
— И вы сразу отдали их в русскую школу?
— Да. Это был стресс для всех.
— А вы сами говорили по-русски, когда приехали? — спрашиваю я.
Фабрис улыбается:
— Только «здравствуйте».
Изабель добавляет:
— И «меня зовут Изабель».
— Как же вы выучили язык? На каких-то курсах?
Фабрис отвечает деловым тоном:
— У меня не было времени на курсы. Все время занимали работа, дом, дети.
И дальше он рассказывает о своем экспресс-методе:
— Каждое утро тридцать минут занимался языком. Сам. С диском.
Он произносит это слово с французским акцентом — почти с уважением.
— Сначала английский. Потом русский.
Изабель постигала азы «великого и могучего» немного иначе. Она тоже смеется, вспоминая:
— Я просто записывала слова.
Грегор добавляет:
— Мама слышит слово много раз — и записывает, потом повторяет.
— Немного слов. Немного жестов, меня понимали, — вспоминает Изабель. А потом вдруг снова улыбается: — Я была очень рада, когда через несколько месяцев моя дочь написала стихи на русском.
И в этот момент становится ясно: язык для них — не предмет для изучения, а река, в которую они просто вошли однажды с разбегу, — и обратного пути уже не было.
* * *
— Вы считаете Россию более безопасной страной?
— Я не чувствую опасности здесь, — уверен Фабрис. — Москва - совершенно безопасный город. Особенно если сравнить с Парижем.
— А как же войны? Мир сейчас крайне нестабилен.
— В истории всегда были войны. Если бы наши предки думали об этом, когда рожали нас, нас бы не было.
— Интересно, а вы сразу решили, что у вас будет много детей? — обращаюсь я к Фабрису.
Фабрис отвечает так, как будто этот вопрос ему задают постоянно. Хотя, может, так и есть?
— Когда мы решили жениться, мы не сказали: восемь, девять, десять детей у нас будет. Мы сказали — столько, сколько даст Бог.
Он говорит это без демонстративной религиозности — скорее, как правило жизни, выученное с детства.
— Для нас это нормально. Это не проект — «сделать большую семью». Это просто жизнь.
Изабель кивает.
— Я сама выросла в многодетной семье. Это естественно для нас.
Изабель уходит на минуту и возвращается с листом бумаги. Не просто листом — целой картой. Она разворачивает ее на столе между чашками и блинами. Это не только их семья. Это вся родня, с фотографиями и подписями. Генеалогическое древо.
— Вот это папа и мама… — начинает Фабрис.
— У меня семь детей в семье, — добавляет Изабель.
Грегор наклоняется, помогает перевести, но тут этого и не нужно — все и так наглядно.
Стрелки. Имена. Ветви большого дерева.
— Больше пятидесяти кузенов только с ее стороны по отцовской линии, — говорит Фабрис.
Я смотрю на этот лист и понимаю: десять детей в их доме — это не исключение. Это продолжение.
— Вот мои братья, сестры… их дети…
Лес становится все более густым.
Фабрис подхватывает:
— Во Франции есть такие сообщества — католики-традиционалисты. Там много многодетных семей.
— То есть это не редкость?
— Нет. Внутри сообщества — нет. Потому что там думают одинаково: дети — это не количество, это дар.
Грегор переводит почти машинально — он все это знает, кажется, он и сам вырос внутри этой логики, для него это тоже понятно и просто.
Я снова смотрю на лист с родословной. Там нет центра. Нет вершины. Есть только разрастающаяся чаща. И становится понятно: для них десять детей — это не подвиг. Это норма, которая просто стала редкостью для всех остальных.
Тем не менее Фабрис и Изабель полагают, что Франция больше не христианская страна, хотя и называет себя таковой, и именно поэтому им стало так тяжело.
Например, Рождество. Раньше это был религиозный праздник. Сейчас его все чаще называют просто «праздником конца года». По их мнению, убирается сам смысл. Вертепы — сцены Рождества — прежде стояли в школах, в городах, при храмах. Сегодня только беженцы из ближневосточных стран могут отмечать свои праздники открыто, объясняет Изабель.
«Семья, вера, традиции. Во Франции это все чаще воспринимается как что-то устаревшее или даже нежелательное, государство все чаще позиционирует себя светским, — дополняет жену Фабрис. — И когда ты начинаешь защищать свои ценности — ты становишься неудобным. Именно это я почувствовал на себе».
Я ловлю паузу между детским шумом и задаю, кажется, очень неудобный вопрос.
— Вы приехали в России в надежде найти здесь традиционные ценности. Но ведь на самом деле у нас не слишком религиозная страна в той мере, как вы это, наверное, себе представляли. Да, мы отмечаем православные праздники, Рождество, Пасху, яйца покрасить и освятить — это так. И уж точно у нас нет моды на многодетность. Думаю, это еще большее исключение, чем во Франции.
На секунду становится тише. Грегор все переводит. Фабрис слушает внимательно. Не перебивает. Потом отвечает — спокойно, без спора:
— Меня очень удивляет это утверждение. Я думаю совершенно наоборот. Уверяю вас, что во Франции и в Европе ситуация намного хуже. Никто больше не ходит на мессу. Здесь, в России, существует религиозность, которой давно нет нигде на Западе.
Изабель кивает.
— Здесь есть традиции.
Я уточняю:
— Но многодетных семей все равно мало. И очень мало благополучных семей среднего класса с 10 детьми. Скорее гораздо больше маргиналов…
Фабрис соглашается:
— Да. Это правда. Десять детей — это редкость. Даже пять уже редкость. — И добавляет: — Но это не вопрос страны. Это вопрос выбора людей.
Грегор переводит чуть быстрее, чем обычно. Фабрис продолжает:
— Если семья думает, что дети — это ответственность, расходы, страх, — будет мало детей. Если семья думает, что дети — это благословение, их будет много.
Я не отпускаю:
— Но ведь среда тоже влияет. Государство. Культура.
Он чуть улыбается.
— Но в конце концов это всегда личное решение.
В этот момент кто-то из младших громко зовет: «Мама!» Разговор снова распадается на жизнь.
* * *
Мы возвращаемся к столу. Дети где-то рядом — шум не стихает ни на секунду.
Я спрашиваю про деньги. Про поддержку. Про то, как вообще выживает семья с десятью детьми — во Франции. Фабрис отвечает без паузы:
— Во Франции есть поддержка. Государство помогает. Есть выплаты — каждый месяц, на каждого ребенка.
Он делает паузу.
— То есть Франция — страна, где выгодно быть многодетным?
Он качает головой.
— Не совсем. Помощь есть, да. Но это не объясняет, почему есть многодетные семьи.
Изабель кивает. Как будто это очевидно. И замечает вскользь, но очень точно:
— Сегодня большая рождаемость во Франции — как и везде — это в основном иммиграция.
— А как вы справляетесь с детьми в России?
— Мы тоже получили все положенные выплаты на них, в том числе и материнский капитал как граждане страны, — говорит Изабель.
Мы говорим о детях, о традициях, о Боге — и вдруг разговор резко упирается в очень земное. В жилье.
— Это ваш дом? — спрашиваю я.
Фабрис улыбается, почти извиняясь:
— Нет. Мы арендуем. Вы не представляете, как это сложно — найти подходящий дом для семьи с 10 детьми. Мы посетили сорок домов в округе, прежде чем нам удалось снять.
Число звучит шокирующе.
— Сорок?
— Да. И везде разговор один — «нет».
Причина простая и почти абсурдная.
— «Сколько детей?» — спрашивали. «Девять. Скоро десять». И разговор заканчивался.
Изабель тихо добавляет:
— Иногда я обманывала, говорила: три или четыре. Просто чтобы нас хотя бы пустили посмотреть.
Но это не срабатывало на последнем этапе. В договоре все равно нужно было указывать реальное число детей. И снова им говорили «нет». Они едва-едва нашли тот дом, где живут сейчас. Но это тоже ненадолго. Хозяин планирует его продавать. И куда потом?
В этот момент Фабрис делает неожиданный поворот — не в сторону пожаловаться, а в сторону креатива.
— Я решил: нужно менять систему.
Он рассказывает, как начал встречаться с чиновниками, губернаторами. Идея простая:
— Если хозяин сдает дом многодетной семье — он платит меньше налогов, — восклицает Фабрис.
Грегор уточняет:
— Налоговые льготы. Чтобы владельцам было выгодно сдавать дома таким большим семьям, как мы.
— Мы назвали этот проект «Дом счастья», — говорит Фабрис. — И добавляет: — «Один из губернаторов уже сказал: а давайте сделаем пилотный проект».
Я слушаю — и не понимаю.
— Подождите. У вас десять детей. Вы и ваши дети — уже граждане России. Почему бы чиновникам просто не подарить вам дом? Как рекламу той самой многодетности, о которой все сегодня так пекутся.
Грегор переводит. Фабрис улыбается — чуть устало и недоверчиво.
— Кто купит дом для меня?
И в этот момент во мне говорит не журналист, а человек, выросший в другой системе координат.
— Как кто? Государство! Если государство провозглашает курс на многодетность, то оно должно ее обеспечивать. В том числе и жильем.
Это звучит для меня совершенно очевидно. Как уравнение. Много детей = поддержка. Поддержка = жилье от государства. А как иначе?
Грегор переводит. Фабрис слушает внимательно. Не отрицает сразу. Потом отвечает — спокойно, даже мягко:
— Я понимаю, о чем вы говорите. — Пауза. — Но это не так работает. — Он чуть наклоняется вперед. — Государство может помогать. Да. Но оно не должно делать всё вместо семьи.
Я не соглашаюсь:
— Но тогда зачем продвигать многодетность, если в итоге семья остается один на один с жилищными проблемами?
Он снова не раздражается. И в этом — разница в нашем культурном коде.
— Потому что семья — это ответственность. Если я хочу десять детей, государство не должно платить за мой выбор полностью.
И дальше — его логика, очень французская, очень буржуазная:
— Государство может создавать условия. Но не давать всё. А помогать, чтобы это было возможно.
И вот здесь становится видно расхождение. Не в фактах — в мировоззрении и традициях. Для меня государство — это система, которая должна решить проблему. В чем-то строгий родитель, обязанный помогать. Для него государство — это тот, кто не мешает и немного помогает, но не подменяет родителя, а оставляет свободу действий.
За окном — Подмосковье. В доме — десять детей. И две модели мира, которые на секунду сталкиваются за одним столом.
* * *
— Сколько лет вашему старшему? — спрашиваю я.
— Восемнадцать, — отвечает Фабрис.
— Он уже учится?
— Да. В университете. Во Франции.
Это звучит несколько… неожиданно. Семья получает российское гражданство — а старший сын вдруг уезжает обратно. Фабрис объясняет просто:
— Это хорошо для него. У него два языка — французский и русский. Он может получить два диплома. Это будущее — быть между двумя странами.
Грегор переводит, но тут и так все понятно: не выбор «или-или», а жизнь «и там, и тут».
— У него тоже два гражданства?
— Да. Как и у всех нас.
Я задаю вопрос, который в этом контексте неизбежен:
— А если он решит остаться во Франции? Не вернуться?
Фабрис даже не задумывается:
— Это тоже будет его выбор. Я не скажу: ты должен жить здесь. — Он снова возвращается к своей формуле: — Мы — мост. Между Францией и Россией.
— А как же армия?
Вопрос висит в воздухе чуть тяжелее, чем остальные. Фабрис отвечает осторожнее, но без ухода:
— Мы воспитываем детей так, чтобы у них было чувство долга к стране. Паспорт — это не только права. Это долг. Мне самому 46. У меня десять детей. Я уже не буду солдатом. Но я ездил на Донбасс. Отвозил туда помощь, игрушки, лекарства. Мы говорим своим детям: отдавайте не то, что вам не нужно, а то, что вы любите. Я помогаю как могу.
* * *
Кто-то из детей снова зовет Изабель. Она отвлекается, отвечает — и опять возвращается в разговор.
— Вы часто бываете во Франции? — спрашиваю я.
Фабрис кивает:
— Один раз в год. Иногда чаще. Потому что там осталась вся наша семья, — он кивает на разложенную на столе генеалогическую карту с фотографиями и ветвями.
Изабель уточняет, перебивая:
— Летом обязательно.
Фабрис улыбается:
— Для детей это важно — видеть Францию. Не только слышать, а видеть. — Он говорит это почти с удовольствием: — В Бордо — семья жены. В Бургундии — мои родители.
И снова все сворачивается к вину:
— Это старые регионы. Там самые хорошие вина, вы же знаете?
Я киваю. Но за этим вопросом стоит не гастрономия.
— Мы хотим, чтобы дети знали: у них есть еще одна страна, еще одна родина.
Изабель говорит увереннее:
— Там вся наша семья. Это главное.
И становится понятно: их поездки во Францию — это не возвращение. Это поддержание связей. Чтобы дети, живущие в России, не забыли, откуда они.
— И все-таки у вас два паспорта.
— Да. Французский и русский.
— А если однажды придется выбирать, Фабрис? Какой вы оставите?
Пауза.
— Я француз. Я русский. Для меня логично быть одновременно и тем, и тем, так что это не является противоречием. Франция и Россия - две страны, которые должны ладить друг с другом, потому что мы очень похожи и я хотел бы, чтобы вы написали об этом, так как это важно для моей семьи и для меня, — отвечает он.
Грегор переводит, говоря совсем без акцента. Кажется, он уже немного хочет спать. Завтра в школу. Это обязательно.
* * *
Малышка Женевьева уже спит. Чашка кофе пустеет. За окном медленно тает мартовский снег.
И вдруг становится ясно: это не история про переезд. Не про политику. Не про паспорта двух стран. Это история про людей, которые живут между нашими столь разными странами и не считают, что обязаны выбирать.
Оказывается, так тоже бывает.
И, возможно, это и есть свобода — та, которую не отнять. Для французов она все равно остается частью традиции. А для нас все еще кажется чем-то почти невероятным.
