Сам Вячеслав Гуцко был инженером и до пенсии проработал в ракетно-химической отрасли. Родословная разворачивается медленно и строго, словно старая рукопись: сын Татьяны Гуцко, урожденной Клименко; внук Марии Клименко, урожденной Воронцовой-Вельяминовой; правнук Натальи Пушкиной; праправнук генерала от кавалерии Александра Александровича Пушкина — старшего сына поэта. Вполне обычный человек.
Среди прямых потомков поэта есть и очень знатные особы: один из богатейших людей Великобритании и мира, 7-й герцог Вестминстерский Хью Гросвенор, прямой потомок поэта по линии его дочери Натальи, вышедшей замуж за принца Николая Вильгельма Нассауского.
Недаром Пушкин когда-то почти между прочим написал: «…водились Пушкины с царями».
Но история рода — это не только громкие титулы. Некоторые потомки поэта ушли, не оставив ни мемуаров, ни заметных следов собственного пребывания на нашей земле. О них мы узнаём только опосредованно — через чужие строки, через литературу. Так однажды мне удалось услышать о трагической судьбе родной внучки поэта — Елены Пушкиной-Розенмайер, дочери его сына Александра, ставшей героиней одного из самых печальных рассказов Ивана Бунина — «Холодная осень».
Эту историю поведал профессор физики и писатель Владимир Фрадкин, автор многих книг о Пушкине. Интервью у профессора Фрадкина я взяла ровно двадцать лет назад.
В холодном сентябре 1914 года девушка провожает на войну жениха. Чтобы скрыть печаль перед долгой разлукой, набросив на плечи любимой платок, он читает ей стихи Фета. О такой же холодной и ранней осени. Через месяц его убивают. Она остается жить дальше.
«Холодная осень» — один из самых пронзительных и нежных бунинских рассказов цикла «Темные аллеи». Он написал его в 44-м году. Но почему Бунин, всегда детально описывавший внешность своих героинь, дававший им красивые имена — Руся, Натали, — на этот раз почти не остановился на этом? Мы не увидим лица рассказчицы. И не узнаем, как ее зовут.
Лишь бесконечный монолог, похожий на предсмертную исповедь… Так кем же была та таинственная бунинская незнакомка?
На счету Владимира Фридкина, профессора физики и известного писателя, много книг о Пушкине. Проследив судьбу родной внучки Александра Сергеевича — Елены Пушкиной-Розенмайер, дочери его сына Александра, он предположил, что именно она и являлась героиней поздней бунинской лирики.
«Распущенные волосы, голые икры» — так о девочке Лене Пушкиной из Трубниковского переулка вспоминала в своем дневнике Вера Николаевна Бунина, жена писателя.
Свой жизненный путь родная внучка Пушкина закончила в Ницце, в ужасающей нищете, на Rue de Prefecture. Однажды ее видели в переулке возле бара отеля “Негреско”, где по вечерам ждали клиентов местные продажные женщины...
— Как могут быть связаны между собой французская Ницца, внучка Пушкина, писатель Бунин и его рассказ «Холодная осень»?
— Вы знаете, как творец находит прототипы для своих героев? У одного — подсмотрит внешность. У другого — характер. Взятые из жизни истории и их герои нередко переплетаются в голове, и так рождаются новые книги. Так Лев Толстой подарил облику Анны Карениной черты Марии Гартунг, старшей дочери Пушкина. Это, впрочем, история известная. Но иногда на новый сюжет натолкнет чья-то печальная судьба, рассеянная в тысячах похожих судеб… Так получилось и с Еленой Розенмайер, которая могла стать, как я выяснил, бунинской музой в «Холодной осени».
— Бунин описал ее жизнь?
— Главные повороты. Только представьте себе: юная девушка, выросшая в дворянском гнезде и считавшая самой страшной потерей смерть на войне любимого человека. Перед отъездом на фронт жених прочитал ей стихи Фета о холодной осени. Она в ответ поклялась, что не переживет его гибели. А потом — две революции, эмиграция, унижения, нищета… Через сорок лет в Ницце, перебиваясь чем бог пошлет, уставшая и одинокая женщина размышляет о том, что же все-таки было в ее жизни. И отвечает себе: только тот холодный сентябрьский вечер и стихи Фета.
— «Какая холодная осень. / Надень свою шаль и капот. / Смотри — меж чернеющих сосен / Как будто пожар восстает…»
— Бунин написал этот рассказ 3 мая 44-го года, всего через несколько месяцев после смерти Елены Пушкиной-Розенмайер. Иван Алексеевич жил в Грасе, на юге Франции, и часто наведывался в Ниццу, где и познакомился с внучкой поэта. Встреча с Еленой Александровной произвела на писателя неизгладимое впечатление. В своих записках он горько сетует на то, что дочери Сашки, генерала Александра Александровича, довелось в эмиграции столь жестоко страдать.
Бунин говорит, что ее лицо чем-то напомнило ему посмертную маску Пушкина. «По нищете своей она таскала тяжести, продавала и перепродавала ради того, чтобы не умереть с голоду», — пишет он. В его дневниковых откровениях той поры параллельно идут размышления о Пушкине, белой эмиграции, страшных судьбах тех, кто навсегда покинул Россию...
— Подлинная биография Елены Александровны действительно схожа с судьбой безымянной героини из «Холодной осени»?
— После революции внучка Пушкина на последнем корабле тоже эмигрировала в Турцию из Крыма. Она жила подаянием в Константинополе. У нее на руках была дочь Света, которая, когда выросла, бросила мать и стала «настоящей француженкой». Светлана работала в кондитерском магазине в Париже, заворачивала тоненькими пальчиками с серебряными ноготками шоколадные конфеты в обертки и навсегда перечеркнула русское прошлое. Впрочем, это уже из «Холодной осени».
— Именно с Еленой Розенмайер многие исследователи пушкинского творчества связывают и тайну исчезнувшего дневника Пушкина. Что это был за дневник, который ученые ищут?
— Это не выдумка, не вымысел, а вопрос серьезного пушкиноведения. Поисками дневника Александра Сергеевича занимались знаменитые пушкинисты — Щеголев, Морозов, Лернер. Дело в том, что после кончины поэта генерал Третьего отделения Леонтий Васильевич Дубельт опечатал его кабинет и временно забрал рукописи. Среди конфискованных бумаг находились личные записки поэта, которые тот вел с 1833 по 1835 годы.
На внутреннем переплете тетради кто-то из жандармов проставил — №2. Естественно, возникло предположение, что если существует «дневник №2», то где-то есть и «дневник №1». А так как более ранние записки Пушкина хорошо известны, часть их он сжег в Михайловском, сразу же после восстания декабристов, то логично было бы предположить, что в пропавшем «дневнике №1» хранятся записи двух последних, самых трагичных лет жизни поэта.
— А что говорили по этому поводу близкие Пушкина?
— Некоторые ученые предполагали, что сами дети поэта дневник и спрятали. Из-за желания сохранить тайны семьи — так поступили, например, и потомки лорда Байрона. Старший сын Пушкина, Александр, до самой своей кончины ревностно оберегал личные бумаги отца. Он требовал, чтобы сохранившийся «дневник №2», как и письма поэта к жене, не публиковали раньше 1937 года.
После его смерти сафьяновую тетрадку с записями забрала в Петербург Мария Гартунг, старшая дочь Пушкина. В Гражданскую войну жена внука поэта, Юлия Пушкина, спрятав «дневник №2» под платье, перевезла его на крыше поезда обратно в Москву и передала в Румянцевский музей. Где он лежит и по сей день. Он хорошо известен и был полностью опубликован еще в 20-х годах прошлого века. А «дневник №1» так и не был обнаружен. Хотя были предположения о том, что эти сенсационные материалы спрятаны где-то за границей, у тамошних потомков Пушкина.
— Вы тоже приняли участие в поисках дневника?
— В 81-м году я был гостем Лондонского королевского общества. Я попросил отвезти меня в замок Лутон Ху, который принадлежал тогда сэру Николасу Филипсу, прапраправнуку Александра Сергеевича. Именно его называли одним из самых вероятных претендентов на владение пушкинскими записками. А я был первым советским путешественником, который посетил его поместье.
В подарок сэру Филипсу я привез 10-томное собрание сочинений его предка. Этот высокородный английский аристократ был очень растроган, хотя сразу выяснилось, что он совсем не понимает по-русски. Даже детей Пушкина он величал на британский манер — Мэри, Элекзандер, Грегори, Натали. Крестной матерью сэра Филипса была сама английская королева. А его родная сестра — герцогиня Вестминстерская, которая крестила принца Уильяма. Вот такие они, английские Пушкины. Да, если пропавший дневник Александра Сергеевича действительно находится здесь, грустно размышлял я, приехав в замок, то владельцам его нет никакой нужды продавать или обнародовать эту реликвию.
— Поведение сэра Филипса подтвердило ваши опасения?
— Напротив, поговорив с ним, я уверился, что дневника поэта у английской ветви Пушкиных, потомков графини Меренберг, младшей дочери поэта, никогда не было. В замке Лутон Ху, в котором когда-то жила еще Анна Болейн, казненная жена Генриха VIII, и где принц Чарльз познакомился с леди Дианой, хранятся богатейшие коллекции ювелирных изделий, в том числе и нашего Фаберже, на стенах висят картины эпохи Ренессанса, в шкафах — раритетное немецкое серебро. Описание богатств Лутон Ху отняло бы слишком много места, регулярно эти раритеты выставляют на всеобщее обозрение, но дневника Пушкина среди них нет. Хотя целых две комнаты в замке посвящены Александру Сергеевичу.
Вопрос о местонахождении дневника я задал хозяину за чаем. Сэр Филипс подтвердил, что слышал о пропавших записях своего гениального предка, но с сожалением ответил, что не знает, где те находятся. Вот если бы они были у него, то непременно стали бы лучшим экспонатом пушкинской экспозиции. Такие люди не лгут! Так что гипотеза пушкинистов о том, что бесценную реликвию припрятали английские потомки, была мною отвергнута. Хотя опровержение любой гипотезы имеет смысл: я продолжил поиск, который и привел меня в Ниццу, к внучке Пушкина.
— Елена Розенмайер могла знать о дневнике деда?
— Еще в 1922 году советский торгпред в Париже Скобелев получил от нее весьма горестное письмо. Елена Александровна жаловалась, что сильно нуждается, и предлагала выкупить у нее некие семейные реликвии. Она сообщила также, что имеет на руках пропавший дневник Пушкина в 1100 страниц. Однако сразу предупредила, что не расстанется с ним до 1937 года — так, дескать, завещал покойный отец. Для финансовых переговоров известный танцовщик Сергей Лифарь, собиратель пушкинских раритетов, отправил к Розенмайер специального посланника, но тот уехал от Елены Александровны ни с чем.
Внучка Пушкина призналась, что отдала дневник какому-то надежному другу, который переправил его в целях безопасности в Хельсинки. Потом кто-то из Финляндии якобы запросил за дневник астрономическую сумму, но, когда нужные средства собрали, дневник опять исчез. Куда? Этого, наверное, мы никогда не узнаем. Как и то, владела ли им действительно Елена Александровна. Или, желая привлечь внимание к себе, она — по воспоминаниям современников, особа эксцентричная — просто выдумала эту историю.
— А могла?
— Пушкина крайне нуждалась. Это отмечали все знавшие ее. Если бы у Розенмайер был настоящий дневник деда, она, наверное, предпочла бы выставить его на торги, а не пережить в Ницце голод и унижения, что ей довелось.
— В «Холодной осени» главная героиня признается, что выполняла самую грязную и подлую работу, которую только можно придумать для женщины...
— Тайну жизни Елены Пушкиной мне поведала ее старая знакомая, которую я отыскал в Ницце. На Лазурный берег я приехал в феврале 97-го года. Не в надежде прочитать потерянный пушкинский дневник, а мечтая обрести покой. Незадолго до этого умерла моя жена Надя, которая создала и вела на радио передачу «Радионяня».
Первые месяцы после ее смерти я находился в жесточайшей депрессии. Днем я уходил по улицам Гуно и Мейербера к Promenade des Angeles, к набережной. В это время года солнце в Ницце казалось тусклым, а вода — серой, а может быть, это было состоянием моей души. Море — стихия, перед которой отступало мучительное одиночество. Продрогший, я возвращался назад, к чашке чая в баре на набережной. Как-то официант пожаловался на мерзкую погоду за окном: «И осень нынче тоже была холодная!» Услышав его слова, я тут же вспомнил Ивана Бунина и внучку Пушкина.
— Вы пошли по ее следам?
— В мэрии Ниццы мне выдали справку о том, что Елена Пушкина-Розенмайер, проживавшая по бульвару Гамбетта, 42, умерла 14 августа 43-го года в возрасте 48 лет. Из близких у нее никого не осталось. Как же можно было обнаружить в нынешней Ницце нить давно потерянной судьбы?
Я обратился в православную церковь на авеню Николая Второго. Там случайно встретил одну очень старую русскую прихожанку, еще из первой волны эмиграции. Я подарил ей букет фиалок и спросил: не помнит ли она Пушкину? Она ответила, что немного общалась с ней еще до войны: «Такая плотная большеголовая дама лет за сорок. Ходила в коричневом картузе и немецких солдатских ботинках на толстой подошве. Бедствовала ужасно. Говорят, чуть однажды руки на себя не наложила. Как-то ее видели у бара, где поджидают своих клиентов продажные женщины...»
— Неужели Пушкина до такой степени нуждалась?
— Я не знаю, что могло ее туда привести... Но, как мне сказала эта старая женщина, не хочу называть ее громкую дворянскую фамилию, однажды возле отеля «Негреско» Елену Александровну подсадил к себе в машину русский таксист. Тратиться на гостиницу, видимо, не очень хотелось — поэтому он припарковал свое такси где-то на La Croisette, быстро сделал то, что хотел, и, сунув ей в карман пару банкнот, предложил подвезти напоследок. Но ехать Розенмайер было некуда: за неуплату квартирного долга хозяйка выгнала ее на улицу. Она тихо плакала на заднем сиденье такси, окончательно раздавленная произошедшим. Чтобы не молчать, смущенный водитель спросил, как ее зовут.
Когда она назвала фамилию деда, посеревший водитель вытер пот со лба и нажал на газ... Она говорила о своем счастливом детстве в России, где ее все любили, об имении отца в Лопасне, о Москве, о Пушкиных, о единственной дочери, отказавшейся от нее... Шофер служил когда-то подпоручиком во врангелевской армии, после бегства из Ялты на последнем судне долго жил в Константинополе, был одинок. В Ницце у него была маленькая квартирка — туда он и привез внучку Пушкина.
— Они поженились?
— Как вспоминала моя собеседница, они прожили вместе около двух лет. Муж, трогательно заботившийся о неприспособленной к трудностям Пушкиной, перед войной умер от туберкулеза. После его ухода жизнь для Елены Александровны потеряла смысл. Материально ей немного помогал Бунин, который писал о ней Лифарю. Вскоре она заболела раком. О смерти внучки Пушкина в городской клинике после второй операции Иван Алексеевич узнал, когда ее уже похоронили: «Еще одна бедная жизнь исчезла из Ниццы — и чья же! — родной внучки Александра Сергеевича! А Ницца с ее солнцем и морем все будет жить и жить! Весь день грусть!» — писал он.
— А как же дневник поэта? В своей книге «Из зарубежной пушкинианы» вы косвенно указываете, что со смертью Розенмайер оборвалась единственная ниточка к нему…
— При чем здесь дневник Пушкина? Когда перечитываешь записи Буниных того времени, когда вновь открываешь «Холодную осень», то забываешь о потерянных реликвиях и их бесплодных поисках. Целые поколения были потеряны, эпохи ушли в никуда, люди… А потерянный пушкинский дневник — мне кажется, это просто красивая легенда. То, что найти этот документ уже невозможно, я понял еще в Ницце, услышав эту печальную повесть…
…В конце концов все мы исчезнем. Имена сотрутся, судьбы рассыплются, как следы на песке, смешаются с чужими и перестанут различаться вовсе. Не останется ничего — ни голоса, ни жеста, ни доказательства того, что мы когда-то были. Даже те, чья фамилия вошла в историю, не исключение, а лишь подтверждают правило.
Мы живы лишь в памяти тех, кто нас любил.
Пока живы они.