От оператора дрона доросла до начальника группы отдела беспилотных систем. Участвовала в штурме Волновахи и боях за Марьинку. Однажды муж, который тоже был военным, дал ей гранату со словами: «Это для тебя. Чтобы не попала в плен в серой зоне».
Сегодня Татьяна служит в 3-м армейском корпусе, а её маму, которую два года не могли вывезти из Покровска (Красноармейска) — только пару месяцев назад удалось забрать в Донецк. Без света, воды и связи мама прожила полторы зимы, меняя старую бытовую технику на мешок картошки.
О том, почему женщине в армии тяжелее, чем мужчине, как дроны лишили солдат ночного покоя и зачем девушке тайский бокс — в этом интервью.
«По зову сердца»
— Татьяна, ваша специальность сейчас — это беспилотники? Вы уже профи?
— Если честно, всё началось с того, что меня просто назначили оператором дрона. Думали, наверное: девушка аккуратненькая, справится. А потом я стала начальником группы в отделе беспилотных систем. У нас теперь беспилотники вообще в отдельный род войск выделили. Это уже не игрушки, а серьёзная структура.
— Мечтали о такой профессии?
— Нет, никакой мечты не было. Это абсолютная случайность. Просто в 2015 году у нас создавалось новое подразделение, отдельная рота. Туда меня и определили.
— По образованию, если не ошибаюсь, вы - юрист?
— Да, первое образование — Академия МВД, юрист по образованию. Серьёзное такое, основательное. А второе высшее я уже получала целенаправленно, когда поняла, что новая работа надолго. Учебу по специальности обслуживание и проектирование беспилотников в позапрошлом году окончила. Так что теперь я и законы знаю, и дроны чинить могу. Универсальный солдат получился.
— С массовым появлением дронов задач стало сильно больше?
— Ой, что вы! Даже не сравнивайте. У нас теперь задач — в разы больше. Спектр применения колоссально расширился. Раньше мы с помощью дрона просто смотрели: «Ага, там танк, а тут пехота», корректировали огонь — и всё. А сейчас это и доставка грузов, и разминирование, и минирование, и непосредственное огневое поражение. То есть дрон теперь не просто «глаза», он сам — оружие. Очень мощное.
— Как вообще оказались на военной службе?
— Знаете, я не из военной династии, в кадетском корпусе не воспитывалась. Всё гораздо проще и, наверное, сложнее одновременно. Это был просто зов сердца. Честно. В 2014 году, когда всё это началось, когда Донбасс горел, невозможно было оставаться в стороне. Надо было защитить людей. Хотелось внести свой вклад, пусть маленький, но свой. Чтобы потом смотреть в глаза своим детям и внукам, и не стыдно было.
— Вы из Донецка?
— Родилась в городке Моспино. Это Донецкая область. Коренная, можно сказать, донбасская.
— Как родители отнеслись к тому, что дочь пошла в разведку, под пули?
—С папой мы, к сожалению, не общаемся. Он остался на Украине. Ещё с 2013 года, с тех пор, как родители развелись, у нас связь прервалась. А с мамой совсем другая история. Она же жила в Красноармейске-Покровске, который недавно только освободили. Представляете, она там была, по ту сторону фронта. Еле-еле удалось её оттуда достать. Она сейчас дома, в Донецке, но всего несколько месяцев.
В Красноармейске ведь тоже в 2014 году проводился референдум, люди хотели того же, что и в Донецке. Просто не получилось. Её нахождение на той территории — это была вынужденная мера, не ее выбор. Она меня поддерживает. Ей страшно за меня, но она понимает, зачем я это делаю.
«Поставили на пост с лопатой и противогазом»
— Помните первый день службы?
— Сложно сказать, какой день считать самым первым. Неделю я просто бегала по больницам, военкоматам, оформляла документы — сплошная бюрократия. А вот первый день, когда я попала именно в разведроту... это было на третьем месяце службы. И он мне запомнился надолго.
Меня поставили на пост. Но не просто так, а в полной амуниции. Представьте: бронежилет, каска, противогаз, лопата малая пехотная, фляга... Всё как положено. Я стою, как памятник. Так себе ощущение. Пошутили надо мной ребята, конечно. Проверяли на прочность. А коллектив поначалу вообще смотрел на меня с огромным скепсисом. Девушка — и в разведроту? Это было нечто невообразимое.
— А потом? Пришлось доказывать, что ты «свой»?
— Всё равно до сих пор присматриваются. Это нормально. Мужики — они такие. Смотрят, как девушка себя ведёт: истерит, паникует или держится? Очень многое зависит от самой девушки, как она себя покажет. Потом, когда видят, что ты не «мебель», что ты работаешь наравне со всеми и не ноешь, отношение меняется. Но присматриваются всё равно. Это от коллектива сильно зависит.
— Сейчас многие говорят, что война превратилась в битву дронов.
— Да, это так. Сейчас уже дроны воюют против дронов. В буквальном смысле. Человеку становится тесно на поле боя. Знаете, раньше ночь была другом разведчика. Можно было под покровом темноты решить много задач. А сейчас ночь — скорее враг. Потому что дроны с тепловизором видят тебя, как на ладони, а ты не видишь ничего. Чувствуешь себя как слепой котенок. Очень страшное ощущение.
— С какими беспилотниками чаще работали?
— Больше работала на разведку, на корректировку огня и на сбросы. В основном квадрокоптеры, но и беспилотниками самолётного типа тоже доводилось управлять.
— В разведроте с пленными приходилось сталкиваться?
— Да, был один пленный. Ещё до начала СВО. Обычный человек. Ему было страшно, очень. Я заметила такую вещь: когда кто-то попадает в плен, он сразу становится «водителем», «поваром», «сапёром», кем угодно. Только не стрелком и не штурмовиком. Несмотря на то, что написано в его удостоверении.
— Ваше подразделение в каких операциях участвовало?
— Волноваха и Марьинка. Вот два населённых пункта, в боях за которые я принимала непосредственное участие. Как оператор дрона.
— Как сейчас с обеспечением? Всего хватает?
— Хотелось бы больше заинтересованной молодёжи. Понимаете, беспилотники — это не «нажал кнопку и полетел». Это технологии. И это далеко не каждому дано. Нужно понимать принцип работы радиосвязи, оптики, волоконной связи. Нужно быть усидчивым, внимательным и очень стрессоустойчивым. Когда тебе кричат в ухо: «Давай быстрее! Выдавай результат!» — многие теряются, паникуют. А техника в этот момент может дать сбой. И нужно с холодной головой, не паникуя, эту проблему решить. Не каждый на это способен.
— А что для вас лично самое сложное в вашей работе? Не технически, а по-человечески?
— Не видеть родных подолгу. Это самое тяжёлое. Понимаете, мне ещё повезло: я служу рядом с домом, в своей области. Могу иногда вырваться, приехать. А есть ребята из других регионов — из Сибири, с Дальнего Востока. Они по году, по два не видят семьи. Это очень тяжело. Долгая разлука с близкими — вот что по-настоящему выматывает. Не война даже, а именно эта тоска по дому.
— У вас своя семья есть?
— Нет, я была замужем, но мы в разводе. Детей нет. Не до того было, если честно.
— А с мамой как общаетесь, по видеосвязи?
— Сейчас — да, по видеосвязи, слава богу, наконец-то. Последние полтора года мы вообще общались крайне редко, когда у меня получалось поймать сигнал. Связь была ужасной. А в декабре прошлого года я смогла её забрать, наконец-то. Она теперь в Донецке, с родными.
— Как ей жилось на оккупированной территории?
— Ой, тяжело рассказывать. Очень тяжело. Ни воды, ни света, ни связи. Зима, холод. Представляете: выживать буквально. Искать еду, воду, как обогреться. Люди, конечно, ко всему привыкают, но не к такому. Это не жизнь, а существование на грани.
— А гуманитарная помощь туда доходила?
— Нет, никаких поставок не было. Последние, наверное, полгода туда заезжали только случайные люди — местные жители, которые ещё рисковали ездить. Но дорога была небезопасной: дроны, артиллерия. Поэтому любые продукты ценились на вес золота.
Знаете, до чего доходило? Меняли какую-нибудь старую бытовую технику, которая уже вообще ни на что не годна, на пару луковиц или на небольшой мешочек картошки. Вот такая цена жизни.
«Гранату дал, чтобы не попала в плен»
— Если попробовать описать ваш обычный день сейчас — как он выглядит?
— Сейчас я уже в штабе нахожусь, поэтому попроще, конечно. Но, честно говоря, сложный вопрос, потому что день на день не приходится. Бывают сутки, когда не до сна. работы много. Но, по крайней мере, я в тепле, и у меня всегда есть где поспать и что поесть. В этом плане легче. А так, за десять лет разного пришлось повидать, уже привычно.
— Был в вашей практике какой-то неординарный случай, прям до мурашек?
— Был... Но он не связан с беспилотниками. Я тогда ещё в разведвзводе служила. И у меня был молодой человек, потом он стал мужем. И вот он мне как-то дал... гранату. Я сначала не поняла, зачем мне граната. А потом до меня дошло. Это был как последний патрон. Понимаете? На случай, если в серой зоне что-то пойдёт не так и мы окажемся не одни. Чтобы я не попала в плен.
Я не сразу осознала. А потом, когда мы пришли на точку, до меня дошла вся боль такой заботы. Тяжело, когда два военных в семье. Очень тяжело. Особенно в таких условиях.
— А с бытовыми трудностями женщине в армии как справляться?
— На самом деле, отсутствие душа — это проблема не только для женщин. Это проблема вообще для всех. Особенно в начале СВО, когда фронт быстро двигался и наладить быт было просто нереально.
Ребятам тоже тяжело. А физиологические особенности - это решаемые вопросы. Очень многое зависит от коллектива. Если мужчины понимают, помогают, где-то посторожат, где-то прикроют, где-то помогут найти нужные вещи — то всё нормально.
«Клубника, теплицы и тайский бокс»
— У вас много наград. А какая была самая первая?
— Это за службу в разведке. Дали к какому-то празднику, кажется, 23 февраля. Командир просто посчитал, что я достойна. Это было очень приятно.
— А самая дорогая награда для вас?
— Это медаль «За отвагу». Она ещё Донецкой Народной Республики, до вхождения в состав России. Но для меня она бесценна. Потому что это было самое начало, когда всё поменялось в корне, мы перешли от обороны в наступление.
— Чем любите заниматься в свободное время? Если оно, конечно, бывает.
— Ой, это сложный вопрос: что я люблю делать, когда времени практически нет. Но, вообще, занималась верховой ездой. Обожаю лошадей. Очень надеюсь когда-нибудь вернуться в этот спорт. Ещё тайским боксом занималась — очень понравилось, выплеск эмоций хороший.
У нас частный дом, и я бы с огромным удовольствием возилась с теплицами, с клубникой. Как-то в отпуске попробовала — затянуло. Наверное, после службы стану садоводом-огородником.
— Как думаете, за какие качества вас ценят командиры?
— Мы никогда это не обсуждали. Но я очень долго прослужила в разведроте, и мы с командиром очень сдружились. Он мне как отец родной стал. Думаю, ценят за то, что я делаю работу, на которую не все мужчины соглашаются. Далеко не каждый решится пойти в армию, тем более в зону боевых действий. А я пошла. И работа оператором — это тоже далеко не самая безопасная работа. Думаю, ребята уважают за то, что я девушка, но служу наравне с ними.
Есть ребята, с которыми мы вместе служим с 2015–2016 годов. Их осталось очень мало — по пальцам пересчитать можно. Но мы общаемся, созваниваемся. Хотя служим уже на разных направлениях, в разных подразделениях. Всё равно тянет друг к другу. Ностальгия по тем временам, когда мы были молодыми и вместе начинали. Это навсегда, наверное.
— О будущем мечтаете — завести семью, детей родить?
— Конечно, хотелось бы. Очень хочется нормальной женской жизни. Но сейчас это малореально. Кто захочет ждать меня с армии? Жена военного — это тяжело. Постоянные разъезды, командировки, риск. Это такой образ жизни, который не каждый мужчина примет. Не каждый готов ждать жену из окопов.
— А вот представьте: у вас взрослая дочь и она вдруг говорит: иду служить в армию...
— Знаете, это будет её выбор. Если никто из моих детей не захочет идти по моему пути, я не расстроюсь. Честно. Но если вдруг проявят такое желание, я поддержу. Чем смогу — помогу, подскажу. И в любом случае буду ими гордиться.
— Когда победим. чем планируете заниматься?
— Это вопрос, на который я до сих пор не нашла ответа. Честно. Когда я шла служить в 2015 году, я думала: «Ну годик-два, ну три, ну максимум пять». А прошло уже десять лет. Я уже даже не знаю, можно ли вообще что-то планировать в этой жизни. Наверное, скажу так: поживём — увидим.