Как праздновали Пасху до революции, ярче всего описал Иван Шмелев — его «Лето Господне» так и осталось навсегда памятником той старинной культуре. В оседлом быте московских купцов — а это была самая религиозная, пожалуй, страта предреволюционной Первопрестольной — все знали свой маневр, заранее планировали время и деньги... и чувствовали счастье от того, что все идет «по заповеданному». Как надо.
Это счастье многие москвичи старшего поколения вспоминали уже и после Великой Отечественной войны — но уже как недостижимый идеал, потерянный в революционные и «красные» годы. Началось, конечно, в конце 1910-х годов с продуктовых проблем: справить Пасху «как положено», с куличом, творожной пасхой и крашеными яйцами (плюс еще что-нибудь мясное для разговения), стало проблематично.
Яичный вопрос
Например, Михаил Пришвин в 1920 году это сделать смог и даже привел в дневнике цены на «продуктовую корзину» к празднику. Пасха творожная — 300 рублей за фунт; сметана — 400 рублей за фунт; масло сливочное — 1000 рублей за фунт; яйца — 1000 рублей десяток; сахар — 800 рублей за фунт; мука крупчатка — 600 рублей за фунт; ветчина — 600 рублей за фунт. Интересно, что сейчас соотношение цен на разные базовые продукты решительно другое: сахар и мука подешевели. Яйца — тоже. Для понимания масштаба катастрофы — хороший мужской костюм тогда же стоил 75 тысяч рублей, а на выступление Шаляпина можно было сходить за 1000 рублей.
Но Пришвин жил тогда не в Москве. А в столице цены, как свидетельствуют другие дневники, были выше. Например, геодезист Николай Головин нашел в Москве яйца на эту же Пасху только по 3000 рублей за десяток — потому на праздничном столе самого Головина их не было.
Московский архивист Никита Окунев приводит и цены на свечи в 1920 году: самая дешевая свечка (до революции стоившая 1–2 копейки) теперь стоит 60 р., чуть побольше — 90 р., а там идут 200, 300, 500 р. и т.д.
Потом (то есть после 1924 года) с провиантом стало получше. Но на рубеже 1930-х трудности вернулись, причем сразу по двум причинам. Во-первых, крестьяне перестали снабжать города нужными для Пасхи продуктами по госценам, а вместо этого ходили с продукцией прямо по домам (но достать ее могли не все). А во-вторых, около 1930 года правительство попросту запретило продажу накануне Пасхи творога и яиц: понятно же, что из них будут делать! Сразу же и частушку сочинили: «Пасха будет без яйца, ламца-дрица-гоп-ца-ца!»
Но все эти проблемы, конечно, не шли ни в какое сравнение с тем, как снаряжали пасхальный стол в годы Великой Отечественной войны. Вот что пишет Мария Дулова, мать арфистки Веры Дуловой и княгиня: «Кулича у меня не было, я испекла себе крендель, и было взято по карточкам за 2 дня 12 плюшек, это было просто замечательно. Но, конечно, ни пасхи творожной, ни яиц. К 12 часам я уже была у Наташи, и там было угощение на славу: пирожки, шпроты, маринованная рыба в томате, винегрет и шоколад».
Воскресник против Пасхи
Одновременно — прямо сразу, с начала 1920-х — Пасху как «пережиток» начали пытаться вытеснять советским ее вариантом, то есть Первомаем. «Продавали специальную, против Святого праздника газету под названием «Коммунистический субботник», составленную, набранную и напечатанную правоверными коммунистами в великие страстные часы, — пишет архивист Никита Окунев. — Начинается она «присказкой»: «сегодня старая, дряхлая, древняя пасха. Рабочий класс переживает еще свою страстную, время тяжелой борьбы, напряженной работы. Этим трудом он завоюет свою пасху, когда из обломков войны и мук революции воскреснет новое коммунистическое человечество. Да здравствует грядущая пролетарская пасха! Да здравствует ее творец — Коммунистический труд».
Больше всего власти пытались «разагитировать» школьников и студентов. Так, сотрудник Румянцевского музея Николай Мендельсон в 1924 году пишет о специальных, обязательных занятиях в музейных кружках прямо в Страстную субботу — они завершались вечеринкой под названием «комсомольская пасха». А в сам воскресный день — лекция на тему «Был ли Христос и что такое Пасха». В конце 1920-х по школам ходили инспектора — спрашивали, к какому празднику готовятся в семьях школьников. Те отвечали как положено: «к Первомаю», хотя потом говорили учителям, что готовятся все-таки к Пасхе.
Впрочем, были места, где Пасху и тогда отмечали «как положено» — потому что особенно нечего было терять. В 1924–1925 годах в Бутырской тюрьме, особенно на рабочем коридоре, были большие вольности, вспоминает князь Владимир Голицын. «На Пасху служили три архиерея и несколько священников заутреню, а после было устроено разговение по камерам, — пишет мемуарист. — Генерал Казакевич, четыре раза раненный, с золотыми шевронами на рукавах, вошел в камеру №6 и увидал стол с пасхами, куличами и прочим, накрытый белоснежной скатертью, мрачно поглядел и сказал: «Аттракцион в аду», повернулся и ушел спать».
В 1929 году «решением Президиума союза безбожников» учебным днем было назначено воскресенье, а выходным — четверг. В течение нескольких лет на Пасху буквально обязывали работать театры — причем подольше, чтобы никто не успел на заутреню. Или вот годом раньше, в 1928-м: в Наркоминделе, вспоминает москвич Алексей Орешников, назначен «фокс-тротт с 10 ч. вечера на всю пасхальную ночь со множеством приглашенных — в явном расчете, что на сие развлечение, обычно запрещенное, как ультра-буржуазное, публика повалит валом».
При этом на «инославных» строгости не распространялись. «На днях было торжественное служение в католической французской церкви, бездействовавшей несколько лет, — отмечал историк Иван Шитц. — Приехал специальный папский посланец, кардинал, поздравил с Пасхой куличом, подарком и благословением самого папы. В газетах об этом нет ничего, передают очевидцы. С кем же и когда устроено это соглашение? Через Муссолини? Какою ценой?»
В 1942 году внезапно на пасхальную ночь в Москве сняли комендантский час, а в 1943-м, стоило Сталину «ослабить гайки» применительно к церкви, как картина оказалась совершенно иной.
— В субботу в Москве началось оживление, — пишет журналист Лазарь Бронтман. — В воскресенье — Пасха. В магазинах до этого продавали куличи (по талонам белого хлеба). И вот десятки тысяч людей решили идти в церковь. Большинство, видимо, из любопытства. Но кроме того, распространился слух, что в Кафедральном соборе на Елоховской площади будут петь Михайлов, Козловский и Лемешев. И туда ринулись все их поклонницы. По радио передавали, что на пасхальную ночь можно ходить всю ночь без пропусков.
«В соборе сначала было довольно просторно, — передает Бронтман слова женщины, присутствовавшей на пасхальной службе в Елоховском в 1943 году. — Но потом, уже через час, нельзя было повернуться и нечем было дышать. Было так душно, что по колоннам текло. Свечки, которые передавали из рук в руки, свернулись спиральками. Очень много молодежи (не знаю только, с какой целью пришли). Некоторые мамаши пришли с детьми. Много военных. Народ сидел даже на кресте с изображением Спасителя...»
Возвращение кулича и новые прихожане
Тогда же в магазины вернулись куличи — кстати, и творожная пасха в Москве тоже появилась в продаже. Правда, не по госцене, а в коммерческих магазинах. Называлась она «сырковая масса» — люди тут же переделали название в «церковную массу».
И это — возвращение куличей и пасх — было уже большое дело. Потому что с 1929 года и по самые военные годы фактически воспрещалось и это. «На уроке обществоведения я написала свое «особое мнение» об отношении к празднованию Пасхи, — вспоминает тогдашняя московская школьница. — Призывали не отмечать ее совсем. Я подала Анне Гавриловне такую записку: «В бога я не верю, но если будут куличи и пасха, то я их все равно буду есть, потому что они очень вкусные». Это заявление было расценено как крамола!».
Как только ослабили антицерковный нажим, выяснилось, что Пасху начали отмечать как нечто новое и модное совершенно другие, молодые люди, выросшие полностью в советское время. «Как за молоком, очередь в Брюсовском переулке в церковь — святить, — отмечает еще на Пасху 1942 года переводчица Ирина Эренбург, дочь знаменитого писателя. — Молодые и люди средних лет с авоськами, узелками, просто с пакетами под мышкой: несут святить куличи».
После войны отмечать Пасху — причем не дома, а прямо-таки в храме! — продолжало быть модным среди молодежи приключением (конечно, для тех, кто «понимает»).
«Димка пришел ко мне прямо из школы около 11 часов вечера, — рассказывает музыкант Марина Добрынина, тогда школьница. — Я уже спала как убитая, но мама меня разбудила. Оказывается, Димка пришел за мной, чтобы идти в церковь. <...> После долгих упрашиваний мама наконец нас отпустила, и мы <...> отправились на Калитниковское кладбище. Выйдя из одного переулка, мы очутились около ограды кладбища. У входа стояли гнусавые нищие, «во имя Христа» выпрашивая деньги. Ну вот, мы вступили на дорожку, ведущую к церкви. <...> Вдалеке, в самой средине этого мертвого острова, возвышался силуэт белой церкви, освященной красноватым отблеском. Замечательная картина! Мы сначала никак не могли понять, отчего одна сторона церкви озарена каким-то таинственным огнем, но подойдя ближе, мы увидели около церкви множество народу, и у многих в руках были горящие свечи. До нас доносилось пасхальное пение. Сначала нежные женские голоса прорывали тьму, но вдруг врывался низкий голос дьякона: «Боже, твое Воскресение» и т.д. Час ночи, кладбище, мрак, памятники, церковное пение — все это страшно волновало».
Итак, церковь сделалась модной и молодежной — совершенно неожиданно для всех. Туда начали ходить на Пасху люди такого склада, каких трудно было представить там раньше: богемные юноши и девушки из золотой молодежи, стиляги первого поколения.
— Нина выглядела неординарной особой, — описывает такую девушку, свою случайную знакомую, встреченную на Пасху в 1948 году, журналист-международник Викентий Матвеев. — Упомянула, что учится в консерватории по классу скрипки, не жеманилась, была любезна... Выяснилось, что идет она из церкви, где причащалась. В доказательство вынула с груди маленький золотой крестик на цепочке. Обращала на себя внимание некая бессвязность ее речи... Странным было ее одеяние. Грубоватые, стоптанные полуботинки на низком каблуке, хлопчатобумажные чулки не гармонировали с изящного покроя пальто... Кириллу она тоже понравилась, и он даже пригласил ее к себе, но получил жесткий отказ: «Не сегодня! Грех в такую ночь не чтить Христа! Будем наказаны в аду!» И еще такие слова: «Если стану знаменитой скрипачкой, буду делиться с бедными половиной своих заработков!»
Это время, по-видимому, и было началом новой, советской пасхальной традиции: власти, как они привыкли делать еще с 1920-х, пытались не пустить молодежь на службы, делая тем самым Пасху очень модным праздником «не для всех». А люди постарше и попроще доставали те самые яйца и творог, пекли куличи и ездили на кладбище. Получилось намного проще, чем у Шмелева, — но уж как вышло, так вышло. И продолжается по сей день.